Легковерная Анастасия глубоко вздохнула, ум ее успокоился, впервые – после этой ужасной одержимости. Чувствуя себя избавленной от Кармен, она пожелала того же счастья и глубоко чтимому артисту. Он отсоветовал ей бросать вызов обществу, и будет прав, при условии, что и сам поступит так же. Мы все поняли, божественный маэстро. Désormais, nous n'écouterons que notre respect humaine. Nous lui devons le silence[38].
Она и впрямь сочла вопрос решенным: знаменитый певец ради своего достоинства предпочтет молчание – словно за свою-то воздержанность она могла поручиться раз и навсегда. А между тем по другую сторону занавеса с пиршеством богов ожидал тот многоопытный, умудренный годами, к которому она обращала непродуманные мольбы. Он был терпелив, за сценой он, как и перед любым выходом, курил свою обычную сигарету, дожидаясь, когда его позовут.
Пока все совпадает – в той мере, в какой он следит за часами и за оркестром. А оркестр с грехом пополам приступает ко второму акту, сейчас начнется монолог де Гриё, прирожденного возлюбленного, который должен стать священнослужителем. «Как будто он под конец все-таки не сделается священником, – размышляет Тамбурини. – С чем останется кавалер, когда Манон в свое время умрет? Священнослужитель во веки веков. Ма sono io, Cavaliere, ci conosciamo[39]. Уже священнослужитель, еще в те времена, когда мы молились на Манон. О, моя Манон!»
Так говорил кавалер Тамбурини устами другого страдальца, которого он сейчас будет петь, с которым он хочет смешаться. Это было его привычное средство до выхода на сцену: человек не меняется. «Sоno giоvаnе, sоnо bеllо, awzi, un аmore di prete, рiеno di vita, eppure attirato, mortаlmеntе dall' аntiсо fаsсino[40]. Ты, Манон, и я, твой кавалер, взываем совместно к древнему колдовству, которому нет конца. Бессмертны, призрачны, нас не увидеть глазом, – нет телесной оболочки, вы вслушиваетесь сквозь нее: l'antico fаsсinо[41]».
Вот такова была манера артиста, владеющего в Тоскане зеленым домиком, отдаваться порыву чувств. Другие делают это по-другому или вообще не делают. Этот Тамбурини, даже сознавая, что вполне владеет голосом, должен все-таки как-то себя подбодрить. При этом получилось, что он в своих воспоминаниях прибег к «Манон» Пуччини, а петь ему предстояло сцену из Массне. И это еще была наименьшая из его ошибок.
Он мог бы отложить сигарету в чашу с водой, которую держал наготове лакей, пройти через сценическую дверь из разрисованной холстины вперед, до занавеса, который по традиции снабжен круглой дыркой достаточных размеров. Он мог бы заглянуть в зал, чем нарушил бы все свои обычаи. Дадим ему возможность в порядке исключения не быть гордым, проявить страстное любопытство – тогда он мог бы наблюдать первый ряд кресел, занятый переменой мест. Meno male! Tutti matti![42]
Если глядеть в дырку, то они ведут себя как безумные, хотя именно сейчас силятся восстановить порядок и приличия. Старую даму вырвали из обморока, хотя, по ложному заявлению ее престарелого супруга, подобные обмороки порой длятся у нее часами. Не то Артур: тоном, не допускающим возражений, он спросил бесчувственную особу, что играет оркестр, и, когда она пролепетала в ответ «Лоэнгрин», заявил, что сознание к ней вернулось. Оставалось лишь одно: старушку, глубоко увязшую между колен генерального директора, наиболее сильный из них должен выдернуть наверх и усадить на место, оставленное княгиней.
Just а moment[43]. Нолусу еще необходимо укротить некую строптивицу. Нежное создание с толстыми щиколотками дало свободу оружейнику, едва тот дурно себя почувствовал. Она встала с него и намеревалась преспокойно уйти своей дорогой. Крепкой хваткой пониже спины ее подтащили обратно. Нолус пригрозил ей подбить и второй глаз. Она выслушала. Потом приличия ради начала возражать: что ей вообще за дело до этого «старпера», как она назвала своего друга. И не за то ей платят, чтобы всякий «слабак», как она обозначила свою собственную жертву, помирал у нее на руках.
Нолус без труда объяснялся на ее природном языке. Он сказал, что на руках у нее этот «стомарковый» – или в какую еще монету он его оценил – «хахаль» при всем желании умереть не мог, ибо общеизвестно, что она использовала его как диван. А ту часть ее тела, которую Нолус имел в виду и метко поименовал, он уже силой усадил на соседнюю подушку, в свое время для нее же и предназначенную, независимо от того, валяются там обеспамятевшие старушки или нет.
Задета ни одна из сторон не была. Невозмутимой особе все равно, она сидит, на ком велено. И потому без всякого перехода она, как приказано, снова начала соблазнять своего соседа.
– Все сошло благополучно, – бросила она через обнаженное плечо и, чтобы он почувствовал ее присутствие, сильно дунула в открытый рот.
Благоуханному созданию ничего не стоило усесться на пожилую даму, но та опознала «Лоэнгрина», да и вообще все видела вполне отчетливо, а потому уклонилась от новой атаки.
