Вот из-за нее Тамбурини испытывал безмолвную, но тяжелую скорбь. «Сперва я ее оскорбляю в своем неистребимом стремлении поучать sciocco che sei! Bouffi d'orgueil[48]. Потом я приглашаю ее на этот балаган, и ей приходится спасаться бегством. Ей трудно выносить муки своего маэстро, если, конечно, допустить, что это воистину муки. Сложилось так, что она присутствовала на моих выступлениях, лишь когда они проходили благопристойно. Хотя нет, без инцидентов обходится редко, и еще до того, как победит мой голос, успех имеет мой горб. Но в ее присутствии он, пожалуй, еще ни разу не вызывал такого громкого, такого долгого смеха.
Vais-je perdre mon sang-froid?[49] Stia zitto, poverino![50] Ты начинаешь переоценивать его. Это всего лишь небольшое возвышение, и его хватает ровно на одну минуту всеобщей веселости. Сейчас истекут обычные шестьдесят секунд, независимо от того, что ты себе рисуешь или думаешь, пока они проходят. Между двумя делениями циферблата хватает места для всех моих мыслей: возмущенный уход одного человека едва ли мог быть осуществлен, он требует больше времени, чем дано, и больше независимости, чем допустит единодушное общество. И значит, ее светлость Анастасия должна находиться здесь».
Единожды придя к этому выводу, он сразу ее отыскал. Княгиня сидела точно семью рядами дальше, на откидном сиденье, и двигала головой, адресуясь ему, это могло быть и покачивание, и кивок, в любом случае это свидетельствовало о неодобрении. Одиночного здесь, наверху, поразила она, единственная, кто не смеялся. Он понял: «Я оскорбил ее, она совершенно в своем праве возразить мне, что ее собственное выступление, даже будучи слабым, не было бы скандальным».
Не диво, если он неправильно понял Анастасию. Ведь он не присутствовал при том, как ее изгоняли с почетного места. Ведь это ей элита знати продемонстрировала удручающий спектакль еще до того, как и ему было уготовано точно такое же перед полным собранием. Она подверглась унижению, хотя телесные изъяны отнюдь не давали к тому повода. В возрасте, который принято скрывать, она пережила великосветский прием. Она, надо полагать, навсегда отказалась от любой демонстрации своих вполне соразмерных членов и своего голоса, который в обычных операх не поднялся бы над оркестром.
Вот и от артиста, того, за кем она не раз следовала через страны и части света, она в конце концов требовала, чтобы и он отказался и ушел, да, просто ушел через дверцу из раскрашенной мешковины. Маэстро! Скройте от взглядов не только ваши плечи, их-то вы можете спокойно демонстрировать. Лишите свет вашей дивно сложенной души и воспитанного голоса.
Но он заблуждался, мудрец из Тосканы заблуждался. Он считает Анастасию униженной и оскорбленной. Она же отговаривает его слишком красиво петь для этого света; она не желает, чтобы благозвучной сутью он уплатил за все навязанное ему уродство, причем то, которое он носит у себя на спине, еще самое малое из всех. Если все сопоставить и подсчитать, у него на спине вообще ничего нет.
Человек дурного сложения там, наверху, побледнел, он отступил на два шага, люди уже начинают опасаться, что он покинет сцену. Капельмейстеру на галерее, которая парит над сценой, его рука дает знак перестать. Это могло бы произойти и раньше, без музыкального сопровождения смехачи утратили бы свою анонимность, возможно, они разглядели бы себя и усмирились. Но дирижер в маске Вагнера, вероятно, наслаждался происходящим: вы только поглядите, с величиной, против которой обычно нет средств, вполне можно справиться, да еще более ужасно, чем с нами, незнаменитыми.
Маска постучала палочкой, и не только там, наверху, но и во всем доме вдруг установилась страшная тишина. Возможно, собрание и без того уже отсмеялось свою положенную минуту, оно смолкло на мгновение раньше, чем инструменты, и вообще его поведение не выглядело таким уж необычным. Либо оно было составлено таким образом, что во всех отношениях выходило за рамки, если же и переборщило по части жестокости, то потом наверстает при помощи самоуважения, respect humain, как это еще называют, и других высших сил того же рода.
Счастье и благодать дому сему! Чего от всей души желает тебе твой Тамбурини, который глубоко тебя понимает. Его внутренняя хитрость, та, что идет от чистого сердца, побудила его не покидать сцену через нарисованную дверь, более того, он использовал уже начатый было отход, чтобы приблизиться к скамейке для коленопреклонений. Именно сейчас настало время, более не легкомысленная дерзость, а время предъявить публике свою спину с полной демонстрацией неровности между плечами. Он опустился на колени перед распятием, ничего не пытаясь скрыть своей позой, он даже пелеринку спустил с плеч и воздел руки для молитвы.
Он был вполне серьезен, в душе своей он истинно взывал к Всевышнему, и хотя губы его хранили безмолвие, другое проникновенное молчание набитого людьми зала у него за спиной покорно вторило ему.
