Люди называют это арией и слышали много подобного ей, но во что превращается она под этими руками! Кто слышит ее, вспоминает о собственных, неосуществленных намерениях, слабея от надежды, словно не отрекся от них раз и навсегда. Люди вперили пристальный взгляд в круг софита, ну конечно же, Артур именно сейчас приказал его включить. Люди вперили пристальный взгляд в этот белый круг и не видели певца, не видели телесной оболочки, они внимали сквозь нее, как он и хотел, как он и сказал. Некоторые тихо опустили лицо, легкая слеза скатилась и упала. Рядом другой, не умеющий плакать, частенько завидовал чужой слезе. Каждый узнавал в своем ближнем самого себя и на сей раз не препятствовал ему.
А может ли всхлипывать проститутка? Погубительница оружейника в первом ряду, такая вот обнаженная, она-то может громко всхлипнуть? Она намерена поступить со своей жертвой много хуже, чем та судьба, которую уготовила Манон своему рыцарю. Извинением им обеим может служить то, что обе они, и Манон, и другая шлюха, ничего не думают и ничего сознательно не затевают. Они делают то, к чему предназначены природой. Президент и рыцарь так же равны перед судьбой. Поет ли Тамбурини, всхлипывает ли там, внизу, от умиления небрежная особа, свершится все. И мы это понимаем.
Покуда он поет «Оh! Fuyez!», зачерствелые старые люди возвращаются мыслью к «сладким грезам», в которых он раскаивается, по которым тоскует. И напротив, те, кто помоложе, для кого эти сладкие грезы должны бы стать повседневностью, пугаются их, достаточно поглядеть назад, в аванзал. Там сбилась в трагические группы, как вокруг умирающего, стоячая публика. На скрещенных руках лежит дрожащий подбородок. Конечно, позу они вскоре изменят, впечатления пройдут. Если и останется что-то, то это следует искать в партере, ряд одиннадцатый, середина, точнее – место сорок пятое.
Номер места просто не может быть выше, поскольку обе большие группы кресел оставляют в середине некоторый простор. Невзирая на этот простор, высокообразованная толпа, которая загадочным образом дошла до полного безобразия, схватилась за места именно здесь: красный ковер на полу еще носит следы этой борьбы, даже золотая сумочка, поддельная, будем надеяться, валяется как раз посредине. Видимо, дама еще не спохватилась.
Одна лишь Мелузина без труда достигла цели, не так уж и желанной, но место здесь было приготовлено именно для нее. Номер сорок пять, привешенная бирка точно показывает, сколько ей лет. Надо же, какое совпадение! Не задавай вопросов, нынче день несовпадающих случайностей, связей, которые горько совпадают.
Пришлось ей брать то, что подвернулось, номер сорок пять, никто не занял это кресло, хотя оно стояло у самого прохода, а все остальные были расхватаны. Чтобы так многократно не заметить свободное кресло с краю! Но место было предназначено, и не задавайте вопросов. Мелузина просто не могла поступить иначе, живой и невредимой толпа донесла ее как раз до этого места, и ни шагом дальше. Она откинулась на спинку, и возле ее белого плеча повисло черное и назойливое число ее лет. Она уже несколько раз была готова столкнуть эту картонку на пол, благо там уже много чего валялось, но так и не совершила последнего усилия.
Мелузина не смеялась вместе с другими, когда весь дом мстил несчастному Тамбурини за его физическое уродство, или, вернее, за его знаменитый голос. Мысль эта принадлежит ей одной, ни у кого больше она не мелькнула. Когда он молился, именно она поверила, что он молится, она и сама молилась. О силе и о храбрости? Едва ли, впрочем, она не знает. Лишь его «Грезы сладкие» просветили ее касательно певца, полностью, как она думает, и до конца касательно некоей Мелузины, думает она.
Покуда он поет и посылает свою неповторимую арию удивленному свету, она смыкает веки на лице, окаменевшем, словно мрамор, лице, победившем себя: прекраснейшая покойница, как она есть. Если она и думает, то, надо полагать, не о том, чтобы ее больше никогда не видели – ибо это потребность сама по себе и неизменно сопровождала все ее помыслы. Мелузина, дитя света, в беде, которая отказывается от взглядов и отрекается от тщеславия? Возлюбленнейшая из женщин, говорит ей некто, так не поступают.
Голос, ее собственный, внутренний, звучит ясно, мелодично и сильно. Он вещает погруженной в себя красавице, что ей суждено умереть, ибо кто способен пережить конец любви; но чудесным образом ее можно будет увидеть и после смерти, в стеклянном гробу. И будет ей там отраднее, чем во времена ненадежных дел и любовников. В полном спокойствии будет она принимать своих почитателей, вот о чем поет ее внутренний голос в унисон с Тамбурини, который, совершенно как Мелузина, творит бурную музыку, чтобы выразить в ней жажду покоя.
