– Но вы ведь говорили, что он уже свое отпел, – напомнила сия невинная особа специалисту высшего разбора. Учитывая личность ее покровителя, директор удостоил ее ответа.
– Это было раньше, – снисходительно промолвил он. – И даже если допустить, что голос пропадет, у него, мое прелестное дитя, наверняка сохранится второй дар природы.
Прелестное дитя ровным счетом ничего не поняло, зато президент кивнул.
– Талисман, – сказал он, решив на всякий случай тронуть сей предмет.
Однако не все считали излишним послушать еще и выступление певицы Алисы. Среди публики у нее были ученики и ученицы, ее почитатели преобладали там, где они зачастую и определяют ход событий, – на стоячих местах, среди молодежи: последняя столь же критична, сколь и великодушна. Она была бы еще и завистлива, но это нынче не имеет смысла.
Одна начинающая особа по имени Адриенна недавно заявилась к ней после одного из ее триумфов.
«Ах, как вы молоды, высокочтимая!» – разливалась малышка.
«И все же вы согласились бы взять мои годы и моих почитателей», – ответила Алиса, нимало не тронутая, и ногой отодвинула в сторону хризантемы, лилии, розы – всю принесенную любовь платежеспособной публики отодвинула в сторону. Случайная свидетельница хранила при этом ревнивое молчание, но тайну она не забудет никогда. И если все сложится удачно, это однажды станет ее тайной.
Внимание. Выход Манон. Адриенна подает знак, чтобы встретить ее подобающим образом. Она объяснила: «Эта скотина, генеральный директор, и пальцем не пошевельнет», после чего ближайшее окружение уразумело свою задачу. Побужденное слушателями из задних рядов, собрание приветствовало певицу с полной симпатией. Директор сделал доверительный знак рукой, она ответила поступком: охапку цветов, которую держала в руке, положила на рампу перед ним.
К тому же ей все равно необходимо было освободить руки. Не затем Манон вступила на духовную арену, чтобы увенчивать цветами своего рыцаря. И стало быть, единственным местом, куда можно пристроить цветы, оказалась бы скамеечка для коленопреклонений, но возле скамеечки, почти укрытый распятием, ждал Тамбурини или ничего для себя не ожидал. Он покорно уступил певице сцену, которую она поначалу вовсе не собиралась с ним делить.
Наверху раздражительный Рихард Вагнер трепетал от страха и опасений, как бы она не вступила слишком рано или слишком поздно. «Чего ему надо, этому незнакомцу», – подумала Алиса и озарила собрание: как известно, у нее при каждом выступлении делались красивые глаза. «Такая старая цирковая лошадь, как я», – подумала она далее и вступила сама:
– N'est се pas ma main?[57]
Она обрушила на собрание свой голос, и весь дом в мгновение ока заполонился им: не только здесь и отсюда до самой лестницы, но и в отдаленнейшей комнате для завтрака можно было им насладиться, как несколько ранее пара Нина – Андре, когда Артур с ней репетировал. Вызывать дребезжание рюмок оказалось недостаточным предостережением, теперь же дело пошло всерьез: в головах гудело, а барабанные перепонки испытывали давление, как в самолете, когда он набирает высоту. Алиса всегда остается Алисой.
Артур сказал, не чинясь:
– Она ревет.
Он как раз стоял в среднем проходе возле кресла под номером сорок пять. Прямо на ухо Мелузине он с усилием спросил:
– Надо ли так выкладываться в концертном зале, который всего половина, а на сцене ей и повернуться негде.
– Она должна, – объяснила Мелузина, – раз она здесь. У Тамбурини, как вы, вероятно, заметили, достало мудрости изобразить дистанцию.
– Как так? – спросил Артур. – Он разочаровал вас?
– Он поет в зависимости от пространственных условий, отступив на десять метров или на двести лет.
Артур, не совсем ее понявший, заметил на всякий случай, что это и есть искусство.
– Искусство в том, чтобы по-прежнему дурачить нас, – призналась любительница, каковой она была до сего дня. Она отреклась от мечты быть услышанной и больше этого не желала. – Кто освободит меня от самой себя, тот и есть мой друг, – сказала она, смутно вспоминая про некий стеклянный гроб, который, к сожалению, не представлялся ей более столь соблазнительным. – А артист он без сомнения, – громко договорила она и тут же закашлялась.
«Какая хриплая и какая красивая», – подумал Артур про себя, а для Мелузины он сказал:
– Алиса всегда состояла из одной только глотки.
– И эта глотка принадлежит великой женщине, – заявила она вдруг совершенно чистым голосом. – Кто-кто, а я это знаю.
– Понимаю, – ответил он и был бы куда как рад поцеловать ее ослепительное плечо. Черное «сорок пять» болталось рядом, Артур незаметно убрал бирку.
