Звучащая ровесница на сцене развернулась во всю свою мощь. Спору нет, она совсем не Манон и не предмет мечтаний, вернувшийся из прекрасного далека. Она представляет единственно певицу Алису, зато какую певицу! Над ней не посмеешься, как можно было отважно смеяться над калекой. Здесь пышное платье и мощь фигуры требуют полной серьезности. Толстые ляжки плотно обтянуты тканью – не ради наслаждений, грузная нога отбрасывает шлейф перед каждым шагом артистки, следующей вместе с покорным софитом вдоль рампы.
Вот Алиса. N'est се pas ma main? Да, вот ее рука, и не только рука, которая по размерам и по членению являет собой образец руки: нет, всякий раз, когда она прижимает ее к груди, когда вздымает или демонстративно растопыривает пальцы, на ней сверкает браслет. Никогда не виданный, ни один человек не может его припомнить, с ним и с женщиной, которая его носит, рассыпая вокруг себя сверкание, творится нынче что-то необыкновенное. Драматичное! Ах!
За это слитное «Ах!» всего собрания певица Алиса поблагодарила. По меньшей мере могли возникнуть сомнения насчет того, какую цель преследовало мимолетное сгибание колен. При таком смысле и подаче арии показалось бы вполне естественным, если бы у Манон, особы легкого поведения, дрожали колени. Но чтоб они дрожали у Алисы? Уж эта дрожать не станет. Она, если отвлечься от ее голосовых связок, выставляет напоказ невероятнейший экспонат, и впечатление от него она никоим образом не желала бы затмить.
Ни один актер, даже произнося самые выигрышные реплики, не забывает про свой галстук. Естественная, грубо сколоченная Алиса оглушает людей неслыханным, громовым воплем; они должны себе сказать: выше этого ничего не будет. Прикажете ей торжествовать молниеносную победу своего браслета, отведя глаза? Ее добрый ангел того не допустит. Ах!
Именно княгиня Бабилина облекла свое признание в предельно меткие слова:
– Elle est un peu là, – громким голосом сообщила она своим ближайшим соседям. – Elle m'assourdit et me foudroie. C'est à n'en pouvoir plus, on s'écroule à force d'être ravi![58]
Все, что она далее намеревалась сообщить, было перекрыто могучим голосом певицы. И однако мадам Анастасия торжествовала так, будто она сама оглушила собрание, осияла и раздавила восторгом. Она не сидела более на откидном месте, она парила над ним, ее унижения были отомщены.
Это чувство она не преминула выразить в словах, вышколенная дама вдруг сделалась словоохотливой.
– Et le cher Tamburini? – спрашивала она у людей, которые ничего не слышали. – Mais il c'est évanoui, l'artiste insigne, l'incomparable bossu[59].
Дама, чье звание должно бы, казалось, уберечь ее от низких мыслей, держала себя так, словно маэстро, которого она более чем хорошо знала, и впрямь провалился в люк. И утонченное искусство, и горб – все должно было уступить превосходящей силе певицы, никто среди этого собрания не счел бы ее подлой. Разве что много путешествовавшая особа с большим вкусом знает то, что знает.
«Une médiocrité impudente ne reculant devant rien[60]», – рассудила ее совесть, ах, этот нежный альт был заглушен шумными обертонами. «Elle prend tout се beau monde d'assaut et elle s'assoit dessus»[61], – сказал справедливый взгляд, который, в свою очередь, может оказаться ошибочным. В конце концов, певица делает то, для чего пришла. Ее прием в свете заслужен, свет желает, чтобы его принудили, а на собственных инстинктах так удобно сидится.
В приватной жизни та же самая Алиса имеет вполне обычные габариты, недостаточных размеров сцена преувеличивает, как известно. Это касается ширины плеч, расходования вокальных средств и шума, производимого сказочным браслетом. «Au théâtre de la Scala, – припоминает Бабилина и искренне с тем соглашается, – се bracelet ne serait qu'un joujou quelconque[62]. Напротив сцены, там, где я от нее всего дальше, в большой средней ложе, я сочла бы этот голос достаточно великим. Оттуда и „Дон Паскуале“ выглядел кукольным представлением, да и Тамбурини оказался бы не меньше других марионеток».
Гранд-дама на откидном сиденье предается мечтам, никто не проявляет полного внимания. Ни одна чрезмерность не может занимать долго. Певица Алиса, старая цирковая лошадь, по ее собственному определению, заметила это раньше, чем публика, – уже после нескольких тактов своей арии и двух искрящихся проходов вдоль рампы. Вообще же ей теперь понадобился партнер, нельзя дольше обходиться без объекта соблазнения, и она дала ему знак выйти вперед.
Он с готовностью покинул свое прибежище, незаметно переместился вперед, за спиной у него снова висела скромная пелеринка, и он не издал ни единого вздоха, чтобы привлечь внимание к себе. «Faecia pure»[63], – говорил его преданный вид. «Mio dovere»[64], – заверяла она, но его чувство долга состояло в том, чтобы не препятствовать этой большой женщине. «Вот моя рука, è lei la seduttrice immоrtаlе[65], ваш кавалер ничего не может поделать: он раздавлен вашим пением».
