Если б одна лишь Мелузина поддалась его невольным чарам! Если б мадам Бабилина была единственной, кто отметил, что он, совершенно против воли, поверг Алису в прах своим пением. Но дело обстояло по-другому. Все и во всех отношениях разделяли их мысли. Когда певец прилагал усилия, чтобы оставаться вне игры, его приглушенный голос казался им еще родней и ближе. Он сражался за свою партнершу, он обратил себя в тень, чтобы она предстала во всем своем величии. А в результате – достигшее совершенства выражение истерзанного сердца, попробуй устоять, кто сумеет. О, мы ценим, как известно, не только такт, мы ценим еще и вкус к благородному воспитанию, которое нам дали. Отвлекшись от деловой жизни, наше сердце тоже бьется, и мы попросили бы…
Успех обернется катастрофой, прямой противоположностью человеколюбивых замыслов, которые, во всяком случае, питал мудрый чудак из Тосканы.
– Чудак – это точно, а мудрый ли – это еще вопрос, – сказали Стефани и Андре в один голос, но тут занавес опустился. Пышные божества на пиру и помыслить не могли о таком многообразии человеческих неуверенностей.
– Неужели он просто интриган? – спросила Стефани.
– Он ее погубил, больше я ничего сказать не могу, – ответил Андре.
Занавес торопливо поднят, на сцене оба певца держатся за руки и каждая рука пожимает и трясет другую, дабы направить аплодисменты по верному пути. Ни тенор, ни сопрано не желали признавать, что он заслуживает благодарности высокого собрания, нет, это его партнер все заслужил.
Со стороны певицы это была просто хорошая мина, убежденность отсутствовала. Все видели: она была бы куда как рада столкнуть недомерка в люк и остаться на сцене в полном одиночестве. А он тем временем осуществлял то, в чем заверяла его рука: он подвел свою соперницу к рампе, выпустил ее руку и отступил назад.
– Тамбурини! – выкрикнул кто-то.
Он испугался – и отнюдь не для виду, нет, нет, он действительно подскочил от испуга, чтобы уже окончательно исчезнуть за спиной у крупной женщины. Ах! Он только раздразнил собрание, его стали исступленно вызывать рукоплесканиями, выкриками: «Vogliamo il Tamburini»[68], чтобы он уж наверняка понял. Как будто он и без того не понимал, что его прегрешение не исправить.
Он не смеет показаться на глаза. «Хотим Тамбурини!» Он ежится, он хватается за отчаянное средство – набрасывает на себя шлейф певицы. В начале представления этот поступок вызвал бы смех: клоун! Теперь люди настаивают на своем, сохраняя смертельную серьезность, всего решительней – сзади, среди великодушной, но и критичной молодежи. Прорывается звонкий голос: Адриенна, она ниспровергает своего идола. Долой ее! Победителя к рампе! Генеральный директор оглядывается по сторонам: чей это звонкий голос так великолепно прорвался? Занавес тем временем опускается снова.
Ему суждено еще много раз подниматься и опускаться. Но Тамбурини не показывается, он тоже упрямый. Его просветительские намерения постигла неудача, так уже бывало не раз, но он стоит на своем. За стеной из мешковины, которая желает быть дверью, он уговаривает Алису выходить без него.
– J'insiste, chere amie, pour que vous en appeliez à la consience d'un public qui sera trop hereux de répaver ses torts[69].
Он от всего сердца продолжал настаивать, чтобы она положилась на большую проницательность этой нервной элиты.
– La grande artiste que vous êtes, ne leuren tieudra par rigneus[70].
Это ее-то, которую не признают, он уговаривает не сердиться на капризы толпы!
– Montrez-vous! Un triomphe sans précédence vous attend![71]
Обещание дано, и не важно, заслуживает ли оно доверия: она бросается на авансцену, как раз вовремя, чтобы наполовину упавший занавес успел показать, как простираются ее красивые, сильные руки, отдавая себя великосветскому приему. О ужас, выкрикивают совсем другое имя, ей же предназначены звуки гадкие. Ее колени, единственное, что доступно взгляду, были освистаны за отсутствием лица, которое, будучи скрыто от глаз пиршеством богов и искажено ненавистью, сыпало проклятиями – а что тут еще оставалось делать.
Моралисту по ту сторону занавеса понадобилось собрать воедино всю свою храбрость, чтобы не спастись бегством; кокетливая, приплясывающая походочка, которая следовала за остальными его поражениями, тут спасти не могла.
Кожа у него стала влажной и липла к столбикам, высоко над ним венок возвещал бессмертие. Он думал: «Что я наделал! У нее долги и старость не за горами. Мне надо бы громче кричать, чем ей. Вот оно, вот в чем моя вина, вот в чем – если человек до конца себя познал – мое тщеславие».
Едва успев это подумать, он получил от гневно сверкающей руки давно уже назревшую пощечину.
– Une gifte bien acquise, – пробормотал он, покуда глаз его истекал слезами. – Merci, Madame… Ма non si incommodi. Ne vous déranger plus[72], – договорил он на удивление твердым голосом, и ее вторично занесенная рука остановилась на полпути перед его тихим авторитетом.
