И действительно, ее последний, волшебный взлет n'est се pas, Manon?[66] – должен был увлечь ее самое до постижения собственной роли, роли неповторимой соблазнительницы, которая без конца соблазняет и поет вместо всех забытых. Певица Алиса не вспоминала ни эту историю, ни свой славный пол. Она оставалась неизменной и обрушивала всю мощь своих легких на собрание, отнюдь не сотрясая его. Такой натиск оно теперь умело выдержать благодаря притерпелости ушей и вновь обретенному равнодушию.
Убеждала Манон одного лишь де Гриё. Испуг, восторг – все это он наглядно демонстрировал людям, но все это истинно совершалось у него в груди. Не зря он заранее потрудился над тем, чтобы ощутить старое колдовство. И не важно, кто будет осуществлять это колдовство, это l'antico fascino, скромный поддается ему, даже когда оно исходит от Манон, которая не более чем здоровенная бабища. Тамбурини оставил пространственный зазор между Манон и собой, не то вес ее тела сокрушил бы его, приди ей в голову мудрая идея заслонить его всем своим объемом.
Но актриса упустила такую возможность, несмотря на всю свою выучку: тягостные обстоятельства лишили ее живости ума. Она открыла лицо партнера, партнера нельзя заслонять, это закон. Люди увидели его, увидели его восторг, испуг.
– Прошу прощения, – пробормотал один президент. – Он что, влюблен?
Вопрос его заключался, точнее говоря, в том, верит ли этот человек в любовь, в ее власть сделать при случае из представителя хорошего общества искателя приключений. Разумеется, бывает и такое, другой президент, первый ряд, справа, кое-что сулит в этом смысле. Но моложе он от этого не становится, скорее уж наоборот. Удивительный человек на сцене действительно переместился в историю двух малолеток – которые, если хотите, прибыли из других времен, но сколько лет самому певцу?
Его умудренное опытом лицо становится детским, ему восемнадцать, он исполнен дурацкого восторга, который, сколько можно судить, утратили по-настоящему молодые, или, может, их лица просто лишены выразительности? Внизу, под оркестром, стоят рядышком Андре и Стефани.
И они тоже сохраняли дистанцию между собой. Стройно выпрямясь, светлые и холодные, наблюдали они театральное действо: подражания оно не заслуживает, реален не только свет, прежде всего реальны мы. Мы не верим в превосходящую силу чувств; печатать или рисовать, любить или есть – все это лежит на одном и том же, на среднем уровне, жизнь вполне управляема. Впрочем, с этими скороспелыми знатоками случилось так, что на стене, хотя они вроде и не притрагивались к ней, их руки нашли одна другую.
Насчет их глаз нам ничего не известно, они были обращены к стареющему Тамбурини. Возможно, он волновал их – как ровня. Признать это должны были их руки. Известно только, что, когда к ним снова вернулся дар речи, они раскритиковали и кавалера, и его соблазнительницу, и весь театр заодно. Вот так и бывает; если какой-нибудь паре надо выглядеть особенно привлекательно, она непременно состоит из ревущего колосса и карлика, который и сдает партию.
А вот собрание, о нет, собрание рассуждало по-другому, этот дурачок Тамбурини все больше и больше забирал его за душу. Снова, наконец, запев, он утолил зловеще возросшее нетерпение, ибо его мощной Манон публика была сыта по горло. Он знал это наверняка, и она без сомнения тоже смутно это чувствовала. Вот почему она повернулась к залу спиной; в дальнейшем, дождавшись своей реплики, она выкрикивала текст возлюбленному прямо в лицо. Над ним сверкал браслет, образцовая рука была занесена над ним, когда же она ударит?
Едва угадав провал Алисы, он тотчас взял ее сторону. Несчастная борется за свою жизнь. Он был глубоко удручен этим зрелищем. Его голос давал лишь то, что нельзя было заглушить, не проявив откровенной грубости. Он только делал вид, будто поет. Поющая тень. Вот в чем была его ошибка, но как бы он ни поступил, это все равно оказалось бы ошибкой.
«Тамбурини хочет спасти бедную Алису, et il l'enfonсе[67]», – замечает про себя дама с острым взглядом. Другая дама, ранее номер сорок пятый, повторила замечание, которое уже единожды высказывала красному фраку, что находится рядом с ней:
– Он поет с расстояния в двести лет.
Это означало: «Он меня восхищает, делает счастливой, он подлинный де Гриё, он чудо-возлюбленный, я на такое чудо больше не надеюсь».
