Теперь певица Алиса будет метаться по «Кабинету Помпадур», будет стонать и все же надеяться, что Тамбурини ее выручит. Она чувствует: лишь он способен на это и хочет этого.
Стеная, она спрашивала себя:
– Куда делся Артур? Он меня предал! Предатель!
От этого слова холод бежит у нее по спине, так, верно, ощущаешь нож, когда он вонзается в тебя. Дальнейшее было произнесено вслух, если допустить, конечно, что имелись слушатели:
– Это месть! Я отказалась петь Микаэлу рядом с Кармен его богатой дилетантки. Я – жертва своей артистической совести, жертва, и ничего больше. Он настроил против меня стоячие места. Я отчетливо слышала немелодичный визг предательницы Адриенны! О! Зависть. Могу засвидетельствовать: зависти я не знала никогда.
Обращение к самой себе отогрело душу страдалицы. Но едва она смягчилась духом, за спиной у нее возник Пулайе. Старинный механизм на подлинном комоде пробил его час. И сам до того испугался, что задрожал.
Тем временем высокое собрание раскаялось в содеянном. Во всяком случае, сейчас воцарятся терпимость и кротость; но почему они не снизошли на него сразу в ту минуту, когда собрание перестало шикать по той простой причине, что опущенный занавес скрыл от глаз ее жертву. А под оркестром, как раз исполнившим бодрую мелодию со множеством ударных и скрипкой, двое хладнокровных молодых людей тоже отметили то обстоятельство, которое больше всего терзало несчастную Алису.
– Артур, – сказала Стефани, – и ухом не ведет. Чем он занят, добрая душа?
– Мелузиной, и с доброй души этого предостаточно, – пояснил Андре, любящий сын.
Девушка заметила, что он слишком уж задержался у ее превосходной матери.
– До тех пор, покуда не потерпит крах его новая Опера, – полагают оба. Инцидент встревожил их, хотя в общем-то они не волновались: днем раньше, днем позже, все так и так потерпит крах.
– Давай их поженим! – решила Стефани.
– Наших родителей? – осведомился он, хотя и знал: и вопрос можно бы не задавать, и тем паче – выражать удивление. «Мой небрежный тон кажется подозрительным. Вот и она посылает улыбку в сторону от меня. Я восхищен ею».
– Я знаю маму, сегодня вечером она испытала глубокое разочарование.
Произнесено без небрежности и без нарочитости. Стефани жалела свою мать. Его охватило чувство вины.
– Жалеть надо Алису, – начал было он, но она не дала ему договорить.
– А вот это уж не твое дело, мой мальчик! – Она обращалась к нему строго и сострадательно. – Ты погляди на Мелузину! Погляди, что ты натворил. Это женщина, которой довольно и одной неудачи, это тебе не певица, которая десять раз провалится, прежде чем уйти со сцены.
– К сожалению, ты застала ее с Пулайе. – Он устыдился, произнося свои слова, и главное – как произнося – над собой, куда-то в воздух.
Стефани дала ему время вспомнить, как все обстояло на самом деле. И когда ничего не последовало, сказала:
– От не такого, как ты, я бы отказалась.
– Значит, от меня не откажешься?
Любимое лицо очень медленно качнулось, выражение его было смертельно серьезным. Он мог бы поцеловать ее на глазах у всего света, она не стала бы противиться, но он не притронулся даже к ее руке.
– Я тебя не стою, – сказал он.
– Ты меня стоишь. Ты сделал мою мать глубоко несчастной, теперь делай со мной что захочешь.
После этих слов оба замолкли. Он, правда, говорил краешком губ, чтоб она не слышала, но все равно она его понимала. «С Мелузиной я вел себя нерешительно. Такой примерно смысл имело его признание. А почему? Возьми я ее, хуже бы все равно не стало. Я такой глупый, Стефани такая умная».
Она отвечала взглядом испуганных глаз: «Очень хорошо, что ты не взял ее. Тогда мне досталось бы разочарование, и пришло бы оно ко мне много раньше, чем к ней, и, возможно, я бы его не снесла».
Вдруг он рассмеялся, будто они вели между собой бог весть какой веселый разговор.
– Я – всем желанный мужчина!
Она тоже рассмеялась. И впрямь это были весьма жизнерадостные ребятишки, они не упускали ничего значимого и от всего, что сколько-нибудь важно, умели до сих пор уклониться. Des enfants bien nés[73], сразу увидела мадам Бабилина, потому что она вообще все видела.
Но тут хладнокровного юношу словно толкнуло, никто не мог ожидать, что именно в эту минуту он рванется прочь.
– Что с тобой? – спросила Стефани.
Он прижал к виску растопыренные пальцы, выкрикнул имя Пулайе, а больше ничего сказать не мог.
– Свет опять завладел тобою, – предположила она, все так же ничего не понимая.
– Пулайе! – выдавил он. Неумолимое решение было принято. – Он или я.
Она пожала плечами. Ей и в голову не приходило, что можно упустить еще что-нибудь значительное после того, как для них обоих была восстановлена правда сердца. Он торопливо наставлял ее, нога уже в другом месте, и мысли тоже:
– Ты ведь сама застала Мелузину с неким господином. И это уже не был я, если, конечно, ты не путаешь меня с Пулайе. Меня ты разоблачила. Поздравляю. Я предвижу новые поздравления. Наряду с любовью не следует забывать про жуликов.
После этих слов он у нее на глазах прошел сквозь стену.
