– Не попади в западню, – успела она еще посоветовать, пока не закрылась за ним невидимая ранее дверца.
– Nourri dans le servail j'en connais les défours[74], – отвечал он, чтобы ее успокоить, и больше его не было слышно.
Одновременно среди высокого собрания окончательно восторжествовали покаянные чувства. Человеком, спиной ощутившим это, был генеральный директор; со всей подобающей осторожностью он напомнил собранию о заслугах провалившейся певицы:
– Мы сами выставили себя на посмешище, можно сказать. Неужели мы совсем упустили из виду фоторепортаж?
Он оглянулся, ища поддержки. Паолина Лукка, или кого она там изображала, перегнувшись через два ряда, оперлась на обнаженные плечи пожилой дамы. Давно, по ее словам, выйдя из детского возраста, она еще ни разу не наблюдала столь неподобающего поведения со стороны общества, которое себя уважает.
– Господин директор! Госпожа президентша! Дамы и господа! Мы ли это? Мы, кто на сегодняшних развалинах культуры остается последним ее столпом?! Моя тетушка, – кричала она пронзительно, как пойманная птичка, которой вот-вот перегрызут горлышко, – моя тетушка Паолина Лукка везде и всюду щедро демонстрировала то, чем владеет, а я клянусь вам, она была тяжеловесней Алисы. Просто наши родители признавали красоту там, где она всего весомей, крепкие члены, мощный голос, их не могли отпугнуть никакие размеры. А мы? На кого мы шикаем? На собственный упадок, не будь мне имя Лукка.
– Имя у нее, положим, другое, – пробормотала Бабилина, мало-помалу разрушавшая все, что возможно. Но смущенное собрание оказалось на стороне ораторши.
– Больше правды! – требовали вокруг. – Мы вытерпим! Вытерпим габариты, снесем рев!
Общественная воспитательница продолжала витийствовать, хотя озарение ее было исчерпано; тоном, пародирующим любое достоинство, Бабилина не преминула это заметить:
Насмешка, может, и была оправдана, но самой Бабилиной оправдания не было; еще бы немного, и она упала с откидного места. Толчок, предназначенный ей, – его приняла на себя Стефани, все та же Стефани, которая еще раз вручила княгине упавшие бриллианты.
– И хватит об этом, – приказала она крупной даме. – Вы же видите, настроения переменчивы.
Артур явно пришел к такому же выводу.
– Вызывайте Алису! – приказал он со своей стороны задним рядам, которые последними проявляли упрямство и свистели на пальцах. Обделенные, как они есть, неподкупные, как их суд, задние ряды твердо уверовали, что карьера знаменитой Алисы завершена, теперь пришла очередь других.
– Публичный скандал, первый, который нам приходится пережить, – заявил Артур в полном согласии с генеральным директором, президентом вооружений и всей присутствующей знатью.
Сошлись на том, что допущенный промах надлежит уладить, а певицу, потерпевшую неудачу, вернуть к жизни. Было решено отрядить делегацию, дабы она напомнила менее состоятельным о благоразумии и о приличиях. Выбор пал на Нолуса и на потаскуху. Впрочем, существует не одна арена действий. Где бы ни имели место разные случаи, они служат целям, которые в совокупности никому не ведомы, пока их не достигнут, а после этого тоже нет.
Столь всем желанный Андре направился к месту своего активного вмешательства, а тенор Тамбурини – кто о нем сейчас думает? – занял свой пост. Он всей душой стремился спасать. Робкое желание исправить то, что испортил, волновало его, как приготовишку. У дерюжной стены, которая отделяла от ближайшего шага, стоял человек, и предстартовое волнение окрашивало его морщинистые щеки, он ловил ухом противоречивые шумы, ожидая с бьющимся сердцем, когда его призовут.
Повод, который молодил его и настраивал на борьбу, – иными словами, бедную Алису – он оставил метаться и стенать там, внизу, именно про нее он совсем забыл. Кто ничего не забывает, тот ничего и не делает.
Алиса – ах, если бы она об этом знала! – продолжала неизменно занимать один-единственный ум. А вот и он. Пулайе всунул свою кошачью головку с обратной стороны в «Кабинет Помпадур». Все нападения совершаются здесь, как правило, с обратной стороны: в свое время через задний выход в кабинет под прикрытием Артура заглядывала Стефани: она увидела Пулайе, который был занят тем, что снимал украшение с руки Мелузины. К сожалению, теперь не стоило труда наглядно убедиться, что Алиса ничуть не более добровольно, чем другая, отдает браслет. Можно подумать, что он принес ей счастье! Но таковы они все. Освистанная Манон металась, стонала, но и руками размахивала, чтобы он сверкал.
Завидев приближающегося Пулайе, она застыла в трагическом оцепенении.
– Друг, – глухо проронила она, – единственный. Тоже хорошо.
Она протянула ему свою руку, он перехватил ее и жадно ощупал вокруг браслета.
– Неужели вы совсем ничего не испытываете? – спросил он, моля о милосердии.
– Вы меня любите, – догадалась она с той остротой взгляда, какую дает собственное несчастье.
