Нолус и протеже президента каждый на свой лад осуществляли миссию на задворках. Банкир набухшими жилами на лбу, вернее, на том количестве лба, которое отпускали ему низко растущие волосы, сбил с ног двух-трех крепких молодых людей, прежде чем они заметили приближение его кулака. В результате удачных апперкотов у остальных переменилось неподкупное суждение о певице Алисе и громче зазвучали фанатические вызовы. Мощь собственного голоса при известных обстоятельствах побуждает к насилию. Кто еще сопротивлялся, тому досталось.
Проститутка же предъявила деньги. Не то чтобы она намеревалась передать их товарищам: ее некогда малопочтенный пример одерживал победу сам по себе, хотя и не всюду. Гадкая уточка стояла на своем, ей совратительница должна была сунуть нечто более осязаемое, чтобы она хоть ненадолго прекратила неблагозвучные выкрики. Адриенна же – насколько иначе выглядит ее бескорыстие и ее раскаяние! – вырвала у Гадкой уточки банкнот и начала топтать его ногами, не переставая при этом вызывать обожаемую певицу. И поглядите, честная душа не подверглась мести, потому что на полу шло сражение за банкнот.
– Алиса! Хотим Алису! Alla porta! Fine funerals! Zuf[76].
Некто, ранее сбитый с ног и вновь восставший, кричал как безумный: «Хайль!» Смятенные чувства толпы, которая собой не владеет и себя не знает. И напротив, строгость мыслей, воля, которая держится направления, встречаются соответственно лишь в передних рядах.
Хитрая элита всегда будет предводительствовать, но между ней и совокупной недееспособностью задворок глядит и ничему не препятствует зачерствелое среднее сословие. Таково собрание.
Несколько индивидуальных наблюдателей едва ли могут претендовать на звание класса. Как расценивают положение Мелузина, Анастасия, Стефани и Андре, это их личное дело. Во многих местах данной истории они уступали не только певицу Алису, нет, даже новая Опера, казалось, отошла в прошлое. Но их впечатления подвластны переменам. Анастасию особенно радует грубость банкира и безнравственность шлюхи, оба сообща делают скандал необратимым. «Как знать, – думает Мелузина, – акции, которые были всего лишь клочками бумаги, ну и так далее, все общеизвестно…»
Андре вдруг обратил к Стефани свою милую, вполне пристойную улыбку, она обернулась к нему.
– Вышел из стены? – засмеялась она. – Тайны, тайны, на лице ни следа от них?
Он извинился за природное отсутствие выразительности на своем лице.
– Ну почему же? Ты бледный.
– Ты бы тоже побледнела, – отвечал он, – это было более чем отвратительно. Во всяком случае, Алиса повторит свою арию, Тамбурини что-то задумал, mais il у а des aléas[77], как выразился бы мой дедушка. Все равно.
Она не одобряла ни одно вмешательство, коль скоро результаты его двусмысленны, а дом в достаточной мере ненадежен.
– На вершине событий действует твой превосходный папенька, – заговорила она в манере радиокомментатора на волнующем поединке боксеров. – Уж наш-то Артур дает репортерам все необходимые указания. И его указания будут выполнены, тому порукой несомненный интерес президентов, которые сейчас собрались вокруг него: речь идет об их деньгах! А уж их лица не страдают отсутствием выразительности.
– Ладно, – согласился Андре, – утренние газеты промолчат об истинных событиях вечера. Но разве от этого скандалы перестанут быть скандалами? Стефани, скажу тебе по-честному, судьба наших родителей подвержена всяким случайностям.
«А моя? А твоя?» – спросило ее лицо испуганней, чем ей хотелось бы, нежней, чем она о том догадывалась, но тем временем умолкла дурацкая музыка, которой давно уже следовало умолкнуть, поднялся занавес и на сцену вышел Тамбурини.
Он вышел совершенно неожиданно для собрания, и потому все звуки мгновенно стихли. Далее он держал себя как приятная неожиданность, такой меры нескромности никто за ним не знал. Он изображал из себя рождественский подарок. Дивясь на его лирическую напыщенность, кто-то выкрикнул из середины зала:
– Vuol cantar la «Bohème»?[78]
Остряка не самым ласковым способом успокоили.
Как странно! Человек, который раньше пекся лишь о том, чтобы не раздразнить собрание, прежде чем оно будет растрогано и возвышено его пением, вдруг пожелал, чтобы им восхищались ради него самого, включая и маленькое возвышение между плечами, пожелал – и достиг желаемого. Вот, уверенный в своем телесном воплощении, светясь восторгом, он откидывает голову назад, причем каждому известно, что2 у него там, сзади, но этот предмет больше не участвует в действии. И это достигается не пелеринкой, выпрямляющую силу нельзя просто накинуть себе на плечи, ее надо воспитать годами упражнений.
