Допустим, он несчетное число раз пытался изобразить перед зеркалом красавца. Должно быть, еще в юности его сознание с болью отметило, что большинство людей красивы и лишь он один представляет собой постыдное исключение. Тщетно, горб оказался сильнее и в те времена обессмысливал любую попытку. Спасти певца могло единственно его творчество, если оба они, творчество и фигура, на публичных сценах будут одинаково соревноваться за свою исключительность. Вот это ему удалось, с гордостью, с унижением, кто их разберет, и с помощью уже известной присказки: «Я здесь не затем, чтобы вы на меня смотрели, а затем, чтобы слушали!»
Искусство и изъян, непрерывно чередуясь, переживали свои великие мгновения почти на всех концертах во все эти бесконечные годы. Но здесь и сейчас – о нет, годы истекли. Судьбу отягощенного гения он и сам больше не приемлет. Там, на сцене, без тени смущения двигается в лирическом упоении ни разу не оспоренного бытия всемирно известный певец, вызывающий восхищение, зависть, обожаемый красивыми особами обоего пола, он знает это и блестяще этим пользуется.
Только с виду это совершается внезапно, на самом деле все репетировалось, и не однажды. Как поначалу перед обычным зеркалом, а с тех пор перед своим внутренним псише человек упражнялся в красоте и не пришел к малопристойному решению выставлять ее напоказ свету. Как будто свет способен выразить признательность за благородное воздержание. Можно с размахом демонстрировать ему то, чего у тебя нет, он все примет на веру.
Никакого сравнения с предыдущим выходом, когда люди таращились в белый круг софита, сквозь телесную оболочку чудодея, внимали ему и не видели его. На сей раз он чудодействует непринужденно, можете спокойно его разглядывать, в нем нет ни малейшего изъяна, он позволит слушать себя, когда ему заблагорассудится, и наше снисхождение ему ничуть не нужно. Такой – и просить разрешения? Он повелевает, это ясно, а нам предстоит еще раз с начала и до конца пройти всю сцену с распятием, и Манон, и «Сладкими грезами», и «То не моя ль рука?», и прочими атрибутами, поскольку с первого захода мы экзамен не выдержали. С удовольствием! С превеликим удовольствием!
Шевельнуть руками, разразиться восторгами было бы неуместно. Самодостаточный маэстро ищет тишины и повиновения, что куда приятнее при неизменном наличии этих плавных движений, при совершенном его погружении в себя, его свечении. Жестов, адресованных собранию, вполне хватило, теперь ему ясен дальнейший ход событий и его собственное поведение. Знак капельмейстеру, но Рихард Вагнер уже заранее изготовился, он блестяще вступает. Последующие обстоятельства не вызывают сомнений, не нужно лишних слов, даже те, кто при этом не был, все равно в курсе.
«Mais il est épatant[79], – такое впечатление сложилось у княгини Анастасии, и эта простота восприятия совпала на сей раз с мнением ничтожнейших. – Все это – чтобы спасти Алису. А почему не меня?»
Те же надежды питала и Адриенна, да и другие, разумеется, почувствовали прилив храбрости. Они видели его великодушным и не задавались мыслью, видят ли они его именно потому и красивым. Мелузина – ах! не мечтала больше ни о каком стеклянном гробе, когда он повторял свою арию. «Может, несмотря ни на что, ко мне снова вернется голос?» – так выглядела ее мечта.
Тихо и ласково Стефани сказала на ухо Андре:
– Давай уйдем, – и, когда он спросил почему: – Там, где присутствуем мы, редко случается необычное, скорее уж там, где нас нет. Здесь, в доме, твердо известно, что через минуту ожившая Алиса снова будет драть глотку, а может, и не драть, но торжествовать, во всяком случае.
– Ты и сама не знаешь, насколько ты права. Браслета на ней больше нет.
Она не поддалась на этот темный намек.
– Мне не обязательно при этом присутствовать. Можно считать, что все уже произошло.
Андре заговорил тихо и нежно:
– Давай уйдем сквозь стену. Возможно, за стеной нам явится мой дед, этот будет позанимательнее, чем Алиса. Но что гонит отсюда тебя?
Она объяснила:
– Я растрогана. А молодежи нашего толка не пристало плакать.
Улица была недостаточно широка для роскошных лимузинов хозяйственной, культурной и человеческой элиты, которая внутри дома собиралась перейти от музыки к буфету. Но элита не спешила. Еще стоя перед закрытой сценой, покуда независтливый Рихард Вагнер играл для них марш из «Аиды», элита болтала. Ее впечатления об истекшем часе оказались в высшей степени положительными.
Оружейный президент подчеркнул удачное взаимодействие всех «без исключения, дамы и господа! Было бы поистине достойно сожаления, если бы мы, на кого смотрит весь свет, не сумели понять, что на нас лежат обязанности…».
– …Спасти доброе, прекрасное, истинное, выведя его из мертвой точки, – добавил Нолус, не задумываясь о том, куда, собственно, вывести. Впрочем, он мог бы ответить, что в Пуэрто-Рико.
