Пуст был вестибюль, пуста и лестница с роскошными канделябрами, и аванзал наверху не обнаруживал ни малейших признаков человека, но на середине подъема гость задержал занесенную было ногу. Во-первых, ему не хватило дыхания, во-вторых, он намеревался сделать жест, повелевающий свите не двигаться далее. Не то они были готовы карабкаться хоть на чердак.
В малой приемной между аванзалом и большим залом пробили часы. Половина первого. Выход Балтазара.
На мягком ковре его шаги и нельзя было услышать, вдобавок он не шел, а крался – следствие внезапной усталости. Так обычно и выглядит наш вторичный приход, этим он объяснил себе свою слабость. Мы являемся – нас приглашают, и мы приходим. Живые, покуда они принадлежат этому свету, никогда не поймут, чего это нам стоит. Может, они и побаиваются, словно наше состояние прежде всего опасно не для нас самих.
Он не без труда опустился в первое же кресло. «Мои последние полчаса, – размышлял он, – были сплошным фанфаронством. Мертвецы, достойные этого звания, презирают бесчинства и глупости. Ибо таковые лишь обосновывают ошибочное представление, которое имеют о нас дети этого света. Во всяком случае, легкое бесчинство свидетельствует лишь о выключении у меня самоконтроля, но за это я готов отвечать. Сегодня, вернее, это уже вчера, я предавался непростительным излишествам.
Я купался в своем золоте, как в реке вечности, которая нигде не берет начало и никуда не впадает. Дивное изобилие, пусть даже не знающее себе равных по своей утомительности. Я не противлюсь, не проявляю ни способности, ни воли нарушить собственный закон, а мой закон требует излишеств страсти. Не играют ли они роковую роль? Для меня, уже „отозванного“?» – спросил он, бессильно двигая губами и имея, видит бог, совсем не повелительный взгляд.
«Но не пожелай я искупаться и повторять это купание в урочный час, какую власть приобрели бы надо мной, кого полагают девяностолетним, эти легкомысленные полчаса с некоторыми особами низшего разбора, с проститутками, полицейскими и тому подобными. Они принадлежат земному летосчислению, они действительно имеют возраст, не так, как мы, дождь мочит их не понарошку, их машины и тюрьмы въедаются им в печенки. Как моему сыну Артуру – его дела. Словом, забавный получится прием в свете».
Самопогружение Балтазара пришлось на тот ограниченный период, когда многими комнатами далее концертная публика умеряла свой аппетит и, более того, делала вид, будто испытала все мыслимые наслаждения в концертном зале и думать не думает ни о каких закусках. Нагруженные столы покамест дожидались их в полном одиночестве.
Может, где-то тайно звякали серебро или хрусталь, без человеческого участия, как можно бы подумать. Между тем из четверых ряженых официантов, которые выстроились вдоль стенок, то одному, то другому приходило в голову кое-что исправить в сервировке. Он направлялся к нужному месту, походка его была бесшумна, рука осторожна, да и языки их были скованы как бы из страха перед собственным невиданным творением. И это называется холодный буфет! Тридцать лет, не меньше, должен бы состоять в этом деле тот из них, кому уже доводилось видеть подобный стол. Старший из приглашенных официантов прошептал об этом совершенно беззвучными губами.
Если допустить, что поблизости внимал происходящему некий призрак, он больше не мог ничего противопоставить, он должен был явиться. Но тут человеческий голос разрушил чары. Человеческий голос, живой вне всякого сомнения, спросил:
– Вы меня обмишулить вздумали?
Это был голос хорошенькой Нины, невидимый Балтазар узнал ее, хотя и не видел. Голос был неподражаемо ломкий, несколько раз срывался и лишь потом возник тот знакомый, глубокий тон, который волнует чувство.
– Эй вы, – добавила она и при этом явно покрутила пальцем у своего виска. – У меня, между прочим, хитрости не меньше, чем у вас. Комната моя ему понадобилась. А больше ничего? – Тут она без сомнения подмигнула. Мужчина, по голосу судя, незнакомый, обольстительным тоном заговорил с ней. О каком предмете? Это говорящий умел скрыть.
– У нас ее вовсе и нет, этой штуки. А ну, покажите! – требовала Нина.
– Нет, есть. Просто мне нужно ее забрать оттуда, где она лежит. Вот в вашей-то комнате я и хочу дождаться удобного случая. Да вы меня и так впустите.
Эту фразу можно было расслышать в проходной комнате. Говорящие покинули внутренние покои, комнату для завтраков, для заседаний, бильярдную, и для чего они там еще предназначались. Они вышли в галерею, как здесь величали коридор. По сведениям, этот коридор выглядел вполне импозантно. Встроенные стеклянные витрины со всякими раритетами закрывали его стены с обеих сторон. Балтазар мог не волноваться, шкафы надежно его прятали. Вдобавок и две проникшие в коридор фигуры перестали скрывать свое возбуждение и не обращали внимания ни на любопытных лакеев, ни на покойников.
– Забрать! – повторила Нина. – Он называет это «забрать»! Да будь все так просто, вам бы не понадобилась моя комната. Я бы и сама все сделала.
