– Так сделайте же! – сказал он вкрадчиво и угрожающе. – У вас ведь есть настоящий ключик.
Она рассмеялась. Возможно, она подняла плечи и выразительно их опустила. Балтазару теперь недоставало свободного обзора. Но он был убежден, что подобное же презрение, включая и смех, и пожатие плечами, грозило ему со стороны тех уличных девочек, потерпи он фиаско в одном из своих дерзких начинаний.
– Знамо дело, вы подсунули мне не тот ключик, эх вы, Кот в сапогах! – так прозвучали ее слова. – Да я этот гнилой комод шпилькой для волос открою и увести браслет могу не хуже вашего.
– Ничего, полиция его снова найдет, если получит анонимный донос.
– На вас тоже можно донести.
– То-то и оно, что нельзя. Или бесполезно. У меня есть связи. Просмотрите завтра утренние газеты. Моя тесная дружба с самым значительным из всех президентов будет завтра наглядно изображена на первых страницах.
Она заговорила, словно бы подбоченившись:
– Наивно! Президент наверняка запретил публикацию.
– Мог бы вполне, – согласился мягкий голос. Мягкий от неподдельного расположения, но способный звучать и со зловещей резкостью, что можно было расслышать за сладкими интонациями. – Но моему другу до смерти надоело запрещать себе и другим всякие неприличия. Ведь позволяет же он сфотографировать себя для газет рядом со шлюхой.
– Is that so?[83] – спросила явно потрясенная Нина. Потом, снова овладев собой: – Нет, Пулайе, дело вовсе не в этом. Я должна спрятать вас у себя, чтобы стать вашей сообщницей. Вам надо меня обезвредить.
– Вы и впрямь мне опасны, но не так, как вы думаете. А вот так. – После этих слов кавалер, судя по всему, предпринял атаку. Нина взвизгнула и отбежала – но всего на несколько шагов. Отбежав дальше, она бы чересчур приблизилась к входу в зал. Пулайе сразу ее нагнал, и Нина, как особа весьма практичная, не стала разводить ненужные церемонии.
– Без этого было не обойтись, – только и успела она констатировать, после чего откинулась назад, вполне полагаясь на крепость его рук. Он сделал больше того, приняв Нину на кончики пальцев, он позволил ее телу парить в воздухе, так что даже ноги ее могли оторваться от земли.
– Ты в самом деле как из железа, – сообщила она, сохраняя горизонтальную позицию и подставляя ему раскрытые губы. Он их коснулся, подумать только – горизонтально парящая в воздухе фея, чья грудь вздыхает под прильнувшей к ней грудью мужчины, между тем как ее спина покоится на кончиках его пальцев. Поистине акробатический этюд, глядя на который наблюдатель забывает, что это великое торжество плоти. Любой наблюдатель, только не Балтазар.
Мертвый Балтазар понимал живых лучше, чем в те времена, когда принадлежал к их числу. Он сказал себе: «Оба они – преступники, как это принято называть, напряженная жизнь делает их столь восприимчивыми друг к другу. Они желают наслаждаться сверх меры, потому что каждый может сыграть для другого роковую роль, едва того пожелает. Не одна лишь плоть их удел, но одновременно и тюрьма, которой предстоит их укрыть, именно потому они и предаются неслыханной любви. В комнате, где вор ждет воровку и куда она украдкой стремится, один пол к другому, могут произойти ослепительные дела. Все прожекторы с крыши не могли бы отчетливее мне это представить. И довольно. Прочь со сцены, парочка!»
Балтазар отдал свой приказ безмолвно, но посмотри-ка, ему повиновались. Пулайе поставил воздушную Нину на ноги, у себя же он поправил манжеты. И она привела себя в порядок, подобрала с полу шпильки, закрепила подвязки, все это почти в одно и то же время. Ему она пригрозила нахмуренными бровями, чтобы он оставался где есть, впрочем, он это и без нее знал. Он видел, как она принимает первых едоков, как предлагает им тарелки и приборы, держалась она безучастно, воплощенное достоинство и любезность.
Внимательный Пулайе упустил, однако, из виду, что надо бы заглянуть за створку двери. Хотя, впрочем, кресло было глубокое, а его обитатель съежился до полного исчезновения. Как же удивился кавалер, когда, вознамерившись выступить с обычным блеском, он позволил себя обойти и даже оттеснить в сторону. «Кто это? Откуда взялся вдруг старый высохший господин, от которого и ждать было нельзя столь быстрых движений? Он словно явился не приходя!» – подумал суеверный Пулайе и уступил дорогу. И был при этом ослеплен.
Да, он повернулся таким образом, что чудовищная выставка на груди у явившегося ударила его по глазам. Это уже случалось со многими, и все одинаково выходили из положения: чтобы не заслонять глаза рукой, что было первым побуждением, они опускали голову. Это выглядело как приветствие, но противоречило идеям равноправия: приветствовать надо выпрямясь.
