– Зато как причастный, как вовлеченный, когда сдадут привычные тормоза. Жулик! – Это слово употребляем не мы.
– Блюдолиз! Подхалим! Лишь общество в целом способно произнести подобные слова, да и то болезнь должна зайти весьма далеко.
– Скажите уж лучше – до истерики! На грани коллапса.
– Верно. Я утверждаю: свет поразила дурнота.
– Предсмертная! – Один стремился перещеголять другого, и ни один не считал, что сделанного достаточно.
– А вы обратили внимание на внезапный поворот, как это нравится людям, к приличиям, к почтению даже. Это столь же нездорово, как ранее – противоположное.
– Кому вы это рассказываете! Можно еще какое-то время понаблюдать за тревожными симптомами…
– Предварительно уложив чемоданы. – Директор заморгал, глядя мимо Нолуса, а Нолус – мимо него.
– После снятия всех еще не замороженных активов, – подытожил Нолус, моргая куда-то мимо.
Затем оба выпили за здоровье друг друга, что, кроме них, делали многие. Пустой бокал надо было протянуть вперед, и вот уже употевший лакей снова наполнил его шампанским.
Четверо лакеев в париках рисковали рухнуть без сил. Публика, не привыкшая, как они заметили, к подобным приемам, не избавила их ни от единого движения. Вопреки всему их предшествующему опыту, она не торопилась штурмовать буфет. Наиболее голодные из молодых людей не хотели выглядеть и наиболее прожорливыми. Многие, среди них даже Гадкая уточка, разглядывали убранство стола благоговейным взором, но руки при этом праздно держали на животе.
Этой девушке, которая при других обстоятельствах решала свои проблемы сама за неимением матери и отца, надо было просто сунуть в руки тарелку с паштетом и индюшатиной. В конце концов она эту тарелку взяла, но ее добровольный покровитель, недурной наружности и не совсем без средств, зашел в своей доброте еще дальше. Он отвел Уточку к одному из столов в клубной, она же игральная комната, и попросил рассказать о себе. Она могла говорить о своем таланте и претензиях, первый раз в жизни уступая настойчивому требованию. До сих пор она занималась этим по собственному почину, и ей не давали договорить до конца. «А вы не находите, что здесь скучновато?» – или нечто похожее. Совсем по-другому этот действительно порядочный молодой человек.
Но он не составил исключения. Другой, с обесцвеченными перекисью волосами, уговорился с артисткой Адриенной, что им обоим надлежит нести службу при икре. Здесь остается только оценить необычность жертвы. Икра – это самое заветное, самое любимое лакомство одаренной Адриенны, которой оно, впрочем, никогда не достается. Ее первое, моментальное впечатление о буфете: миски, полные серых зернышек на симпатичных подставках со льдом, который изнутри светится розовым. Ложками! В любую другую ночь она бы именно ложками черпала этот наконец-то доставшийся ей деликатес.
Вместо того она рядом с обесцвеченным, тоже поклонником икры, приступила к особой службе. Они обращались к нотаблям зрелого возраста, кому не подобало пробиваться к столам в этой толчее. И повсюду они выступали рука об руку. Тем самым отпадало подозрение, будто другой ищет каких-то тайных выгод для себя. Добравшись до директора, девушка опустила глаза и дала юноше подойти первым.
Но директор и сам восстановил порядок.
– Милое дитя, – сказал он, – вы, кажется, больше меня не узнаёте? Я это заслужил. Это куда же годится, когда не выполняют обещаний, хотя сдержать их было бы прежде всего куда достойнее. К тому же наш брат всеми своими успехами обязан вашим дарованиям. Разумеется, вы можете считать себя ангажированной.
– И Джо тоже! – Адриенна ликовала не из-за себя, нет, из-за другого, который до сих пор ничем и никем для нее не был. Она даже попросила: – А если вы сомневаетесь, господин директор, тогда возьмите одного Джо.
– Нет, не меня! Адриенну! – со своей стороны попросил Джо. От волнения у него вдруг сел голос, но даже и это обстоятельство не могло ему повредить в глазах директора. Более того, директор согласился взять себе икры с единственным условием, что оба составят ему компанию. Они повиновались. Когда уже потом все трое жевали свои бутерброды на сером хлебе, директору, верно, пришло в голову, что его собеседники пребывают в убожестве, тогда как он богат и знатен. Эта мысль ничуть его не испугала. Итак, он ощутил в себе приступ смирения. Он его не предвидел, он не почувствовал его приближения и потому воспринял его как дар свыше.
Он протянул руку с пустым бокалом. Обслуга находилась где-то в другом месте; кто же наполнил его бокал? Да не кто иной, как княгиня Бабилина, униженная и оскорбленная: директор, стакнувшись со всем светом, обрек ее на падение. И месть ее заключалась в том, что она его обслужила. Разумеется, она никоим образом не желала в награду услышать, что ей все-таки дадут петь Кармен. И тем не менее она это услышала, быстрыми шагами покидая место действия. Сперва директор поспешил вслед, но его, конечно же, перехватили по дороге.
