Столь же желанным, сколь и практическим, было появление хозяина, он же распорядитель развлечений. Он широко распростер краснофрачные руки, он сделал вид, будто намерен броситься на грудь возмутителю спокойствия. Он заслонил его: гость, отмеченный высшими отличиями, стал обычной подставкой для преуспевшего организатора. Во время объятий с поцелуем, выполнение которого хозяин осуществил без участия Балтазара, он прошептал ему на ухо, тихо, но твердо:
– Спасибо тебе, отец! Ты явился, я знал это, но держал про себя. Смотри, какое воздействие! Ты и только ты есть гвоздь программы, рядом с тобой меркнут все остальные. Мои артисты теряют голос, мои президенты разъезжаются.
– Да, я уже слышал это от их шоферов, – сказал Балтазар.
Артур не спорил, для него было важно лишь употребленное выражение. Новый accolade[84], по два поцелуя в каждую щеку, осуществленные пятидесятилетним. Девяностолетний держался так тихо, словно его здесь вообще не было.
Выпуская из рук предмет своих бурных излияний, сын добавил:
– Еще никогда мой кредит не имел таких несокрушимых гарантий, как после появления моего благородного отца с grand cordon[85] на его почтенной шее. – И, обратясь к гостям, громко: – Мой батюшка!
Так было предано гласности и то и другое – импозантный старец и его редкостная награда. Напротив него – в пяти шагах по прямой – показался оружейный президент. Все совпадало, там ему и надлежит стоять, он занимал чуть обособленный центр среди других, равных по званию. Не исключено, что он дожидался своего часа, теперь, во всяком случае, он выступил вперед.
Балтазар, который по доброй воле не сделал бы ни одного шага навстречу, был с виду ласково руководим Артуром. На деле же его спина ощутила толчок, в результате которого он сделал два шага вперед. А три сделал президент.
И вот эти двое сошлись под пристальными взорами наличествующей публики, которая про себя явно их сравнивала. У президента вытянулось лицо, у Балтазара возникли сардонические складки в уголках губ. Он продолжал молчать, даже когда президент изрек свое удивительнейшее слово. Да, президент, сам себя не узнавая, произнес следующее:
– Мое почтение, ваше превосходительство.
До сих пор лишь немногие осмеливались звякать приборами, теперь же все окончательно смолкло.
Президент, великий в глазах любого человека, сам воздавал почести старику. Из-за награды? Вполне возможно. Но за что, если вдуматься? За что, в сущности, если копнуть поглубже? Уж это каждый должен решить на основе собственного опыта или довериться собственной интуиции. На полное отсутствие этих даров здесь никто не жаловался.
Никому покамест неизвестные новички, которые на этом великосветском рауте искали пищи и славы, размышляли недолго. Ни один великий человек, будь он даже повелителем сверхважной отрасли, не таков, на их взгляд, чтобы вечно пребывать наверху. Сегодня мне, завтра тебе. И конечно же, наш великий человек почитает зажившегося юбиляра, который хоть и отстрадал свое, но войну все же выиграл.
Тем временем подоспел и генеральный директор с двумя звездами – одна на левой стороне груди, другая на правой, – которые вдруг утратили всякое значение. Дошло даже до того, что он, по крайней мере, наметил жест, призванный их закрыть. Про себя директор думает: «Ну и ну! Воскресший! Были, были у нас некогда такие фигуры, куда они все ушли, к чему эта встреча? Невозвратно миновало время, когда единственный миллионер мог основать мою Оперу из сословной любви к культуре, а не из желания уклониться от налогов или чтобы оставить поменьше денег высшим силам, когда те займут его место, а сам он уедет. Слишком поздно, этот покойник задолжал мне уйму денег. Этот покойник», – подумал директор. Впрочем, не более обнадеживающими признал он живых и здравствующих или стремящихся к этому состоянию, все это взыскательное общество, – ах, директору за то и платили, чтобы он знал, чего еще можно ожидать от этого общества. Ничего. Мимолетный самообман – сперва на крыльях надежды использовать других во зло, пока не заметишь: я сам первым и попался на удочку. Предавшись глубже обычного своим отнюдь не новым рассуждениям, директор глубоко вздохнул.
Банкир Нолус похлопал его по плечу, отчего директор снова пришел в себя. Нолус хлопал совершенно из дружественного расположения. Он даже сказал:
– Высокочтимый!
Он четко обозначил: там, где почтение уместно, его надо проявлять, не то взаимному пренебрежению просто не будет препон.
– Не то сразу превратишься в лизоблюда и подлипалу, – подтвердил директор.
– Или будешь обозван старым жуликом.
Собеседники с интересом поглядели друг мимо друга.
– Можно ли этому верить? – спросил один. – В концертном зале, где мы были ранее, временами кое-что происходило, лучше всего счесть это острым умопомрачением. Внезапно поражает нас, столь же внезапно нас покидает.
– Почему нас? – спросил другой. – Это был массовый психоз. Отдельный человек не несет за него ответственности. Как индивидуум, он в этом не повинен.
