Вообще тут происходило много незаурядного! Нолус, например, посвятил себя заботам о престарелой президентше, той самой, которую несколько ранее грубо согнал с места в концертном зале. Сейчас вкупе с бокалом, прибором и полной тарелкой он препроводил ее на удобное место, как раз туда, где имел обыкновение вкушать свой завтрак и калякать с девицей сын хозяина. Мало того, Нолус наказал капельмейстеру исполнить «Последнюю розу»: наверняка эта песня принадлежит у старушки к числу приятных воспоминаний. Ретируясь, грузный Нолус ступал легко и воздушно.
Но и этого мало. Как и все остальные, Пулайе, личность, без сомнения, своеобразная, верно почувствовал атмосферу. Она содержала редкостную примесь дружелюбия – при этом еще звучала «Последняя роза», и нежные струйки бокового освещения отнимали у фигур четкий абрис: они становились расплывчатыми.
Пулайе испытывал настоятельную потребность поблагодарить певицу Алису за роскошный браслет. В конце концов, именно при ее, хотя и неумышленном, содействии он смог его похитить. И теперь этот браслет, можно сказать, у него в руках, тут и сомнений нет. Он поцеловал ее руку. Пылко, но сохраняя приличия, что оказалось нелегким делом, поцеловал он то место, которое было раньше закрыто широким обручем. От более явной благодарности он успел воздержаться.
– Je donne dans les vieilles[86], – сказал он, но это не было хулой.
Больше всего хлопот доставила ему Мелузина, точнее, опасение по неосторожности наткнуться на нее. Самой ограбленной он бы куда как охотно исповедовался, не чести ради и, в отличие от директора, без всякого смирения. Он так и не решил для себя, что им движет, возможно, простая симпатия, все равно, к особе банкирши или ко всему роду человеческому. Люди, ему подобные, это любят. Избыток жизни, который он ощущает в себе, наполняет его сердце теплыми чувствами по отношению ко всем, а особенно к используемым, к тем, у кого он добывает браслеты.
Соблазну, исходящему от Мелузины, которую, к слову, занимали сейчас совершенно другие заботы, Пулайе сумел противостоять. Взамен того он налетел на девку, да, на рослую, равнодушную девку главного из президентов. «Как нарочно, это должно случиться со мной», – подумал он, сохраняя присутствие духа и делая этой особе однозначное предложение. Как же повела себя особа?
– Ну, – сказал ее равнодушный голос, – мы знакомы, потому как отворачиваемся друг от друга. У вас свое дело, у меня свое, остальное не играет роли. Желаете меня попробовать?
– Вот именно, – мягко сказал он, очень мягко и очень проникновенно. Она чуть приподняла свои с матовым отливом плечи, рука у нее оказалась на удивление сильной, без труда, даже не повернув в нужную сторону заплывший глаз, она вывела на авансцену своего президента.
– Твой друг, – доложила она без малейшего пафоса, – ни с того ни с сего надумал меня попробовать. Скажи ему сам, что я верная.
Президент – маэстро-вору:
– Вы будете смеяться, дорогой друг, но я доверяю этой девушке. Можете спокойно считать, что получили урок.
– Получил. Большего я и желать не мог.
Пулайе казался взволнованным, да и как не казаться, он действительно был взволнован. Президент с одинаковым правом доверял как своему другу, так и своей любовнице. Протянув одну руку перед грудью прелестницы, а другую – за спиной у нее, мужчины обменялись двойным рукопожатием.
После чего наша троица разошлась, каждый – по своим делам. Однако Пулайе еще не раз посещали мысли, совершенно ему несвойственные: «Это ж надо! Она не только отшила меня, она вдобавок выставила меня на посмешище перед своим стариком, ils rigolent[87], а я радуюсь. C'est moi, le cochon saus raucune»[88].
Обычно он не слишком углублялся в свои внутренние переживания, на этот счет все обстояло наилучшим образом. Теперь ему пришло в голову, что не одно лишь понесенное поражение укрепило его душевное равновесие, куда привлекательней выглядели мысли, на которые оно его навело. И мысли эти были отнюдь не лестные.
Обычно среди предлагаемого ему судьбой человечества самый блистательный кавалер приема каждые две минуты натыкался на обожательницу. Такова была его судьба и его призвание, иначе он не обратил бы на это внимания. Спору нет, ни здесь, ни сейчас он ничего не утратил из своих возможностей: он покорял. Только пока он привычными методами завоевывал условно красивую особу, побуждая ее глаза, даже ее члены к обещаниям, ничего, впрочем, не значащим – может, она его просто дразнила, – короче, именно при этом занятии ему многократно удавалось проникновение в серьезные стороны жизни. «Шлюха, которая меня проучила, была единственно настоящая. Elle va аu fond des choses!»[89]
