Ничего из этого не вышло, как он вынужден был признаться. Вообще же Артур сохранил ясность мыслей, несмотря на праздничную приподнятость, и был, пожалуй, единственным, кто не поддался умиротворяющей атмосфере, на которую полагаться никак нельзя. Артур, борец за существование, припоминал с большей или меньшей точностью: «И не сверни хотя б на пядь с Господнего пути!» Не забывай о кредиторах! Сегодня вечером тут собрались сплошь добрые люди. А завтра они позвонят и спросят: «What about my check?»[90]
Сыну, хотя и пятидесяти лет от роду, а из пятидесяти половина отдана деловой жизни, еще не представлялось подобного шанса. Он и впрямь не ожидал Балтазара и не понял, с чего тот вдруг явился, да вдобавок при орденской ленте, – его первый и единственный большой выход с тех времен, когда покойная мать вела дом. Тогда он оценивался в золотых миллионах. Сегодня, под Почетный легион, свет еще раз готов поверить, что он по-прежнему ими владеет. Поверит, само собой, только пока он в должном расположении духа. Завтра все как ветром сдует. Итак: не терять времени!
Сын решил до окончания приема собрать чеки, да, да, пройти с шапкой по кругу. Присутствие отца предоставляло ему такое право: богатому воздастся. Поэтому он повторял как заведенный: «Мой отец!» Он говорил:
– Господин президент, мой отец, тайный советник, будет особенно рад… Батюшка, позвольте мне представить вам президента консервной промышленности. Важнейшей после военной промышленности, а может быть, и не уступающей ей, как вам известно…
– Мне ничего не известно, – сказал Балтазар голосом столь же безучастным, сколь и его поза. Руки он не подавал никому. – В моем доме бывают ученые, которые вот уже тридцать лет как умерли. Да и сам я…
Артур поспешно вмешался:
– Вы и сами занимали в науках, равно как и в делах, уникальное место. Подобное сочетание перед лицом нашей привычной ограниченности столь редко, что оно ослепляет. – С этими словами Артур нажал некую кнопку у себя за спиной, и точно нацеленный луч мгновенно осветил орденское созвездие сверхнатуральной величины. Носитель созвездия, казалось, даже и не заметил, что представляемый президент, или кто он там был, отпрянул, будто ожегшись. В полном ошеломлении милостиво отпущенный ответил поклоном, пусть даже поклон этот был выражен опусканием взгляда. Все прошло так, будто отец и сын заранее сговорились.
Подходы к залу между тем были забиты зрителями, которые не осмеливались выйти на середину. Люди спрашивали друг друга:
– Столетний и вас уже сразил?
Никто не мог понять, что там происходит. Любопытство принимало нездоровые черты. Артур подал знак миллионеру, которого счел вполне дозревшим:
– Мой отец вас только и ждет.
Покуда холодный сверхчеловек шел к дивану, его сверхчеловечность заметно поубавилась, и ему стало жарко.
Встречь ему глядел олимпийского вида тайный советник, нечто донельзя величественное, если допустить, что настал момент это воспринять. Старая голова благородной формы, какую можно увидеть разве что на портретах, выгнутые брови, прихотливо изогнутые губы с высокомерными складками. Неподражаемо повелителен взгляд широко распахнутых карих глаз. Лоб, как ни высоко он вздымался, был скорее костлявый, нежели величественный, чего наблюдатель, единожды вынеся точный приговор, не заметил бы в пользу общего впечатления. Седые локончики прихотливо завивались на висках, кому тут придет в голову мысль о парике, а хоть бы и пришла.
Княгиня Анастасия Бабилина много чего навидалась за этот вечер, под конец все можно было принимать всерьез лишь с большими оговорками – и ее собственное, столь демонстративное изгнание из первого ряда, и даже то, что теперь ей снова дозволено петь Кармен. Маэстро Тамбурини, мудрец до известной степени, задержался на этом приеме глупцов сверх обычного времени лишь ради нее, как ей мнилось: чтобы заставить ее забыть его упущение, его отмененный теперь отказ петь Хозе рядом с ней.
«Он не сумел уйти, – думала она. – Он пропустил свое время ложиться. Вполне возможно, он в меня влюблен; pour un homme de la classe moyenne, une princesse а toujours trente aus[91]». Но она отнеслась к этому не серьезнее, чем ко всему дальнейшему. После всех впечатлений вечера мадам было не с руки всерьез заниматься чужими судьбами, будь они бог весть до чего исключительны. Каких только чувств я не испытывала к этому певцу, когда он, одинокий и преследуемый, стоял там, на сцене! И ничего. Хватит с нас собственной слабости. Да и почитать мы с таким же правом могли бы самих себя.
Чуть поодаль сын Артур проводил очередную презентацию своего батюшки. Краснофрачный, что было вполне уместно, Артур выкликал свою достопримечательность. А ну налетай, а ну кому еще?! Но теперь дело шло не так легко. Любопытство сохранилось, но к нему примешалась осторожность, чтобы не сказать недоверие. Откровенный отказ Артур схлопотал и от знаменитой Алисы.
– Ты знаменитее, чем когда бы то ни было, – начал он. – Твой успех не подлежит сомнению. И кстати: я представлю тебе моего батюшку.
