Какое-то мгновение этой необычной паре грозит потеря общего интереса. Жених, верно следуя полученному указанию объявиться в нужное время, пролез под столом с объедками – единственным доступным для него путем. Он откидывает скатерть и является взорам в смелой позе – на четвереньках и задом к публике. Намерение его многие истолковали так, будто он собирается прямо здесь овладеть своей невестой с обнаженными коленками.
Люди учащенно дышат, кто-то кричит: «Довольно!», кто-то отвечает: «Подождем».
– Он мешает, он ничего не смыслит в искусстве, – говорит кто-то.
Молодой человек, судя по всему, и сам это сознает. Он и шевелится лишь затем, чтобы его белокурая голова не оказалась ниже склоненной спины. Ему ведь тоже хочется видеть, что вытворяют главные действующие лица.
Какое-то мгновение более чем живая воздает почести своему покойнику, лежа на животе.
– Мой отец! Не is gone[100], и вот он явился снова. В борьбе за существование у меня не было ни отца, ни матери. – Все это в сопровождении настоящего потока слез. Не многие о том догадываются, но девушка сейчас вполне искренна и потому становится неискусной. Она слишком мокро плачет, слишком громко подвывает, слишком топает, забыв о своих отнюдь не самых стройных ногах. Нет сомнений: она рискует опостылеть. Военное счастье переменчиво.
И не будь здесь чудодейственного старца! Он чувствует по бою часов – где-то прозвучал один удар, что ему надлежит покинуть красный диван, высоким достоинством спасти загубленное выступление и завершить его. Он встает, не слишком поспешно и не с трудом. Стоит, живот умеренно закруглен, потому что корсет выталкивает его наружу. Стоит стройно и торжественно, тайный советник ех machina над распростертой грешницей. Учитывая позицию их обоих, как, вероятно, и подобает тайному советнику и грешнице, он простирает благословляющую руку. В аванзале вспыхивает свет: группу фотографируют.
Невеста может смеяться, но, как известно, она человек деловой. Она видит его руку, складывает свои для молитвы и восклицает:
– Отче! Благослови меня! – Потом необдуманно, как могло бы показаться, хватает его руку, но тотчас выпускает и вздыхает, содрогнувшись: – Боже! Какая холодная!
Неясно, очень даже неясно, какова на самом деле температура его конечностей. Во всяком случае, лицо его дышит холодом, сделалось строгим и с солидной долей раздражения. Легковерные полагают, что сейчас он растворится в воздухе и вообще исчезнет.
Анастасия, равно как и ее певец, который все еще здесь, но на некотором удалении от нее, – оба они не увеличивают размеры толпы. С призраками они готовы мириться, pourvu qu'ils n'insistent pas[101], но являться и в самом деле – это бестактность. Впрочем, вся эта сцена донельзя страдает отсутствием вкуса. И финал ее не уступит по этой части тому, что происходило до сих пор.
Рука старейшего из партнеров – все равно, заметила это Уточка или нет, – содержала чересчур мало тепла, чтобы такой рукой еще и благословлять кого-нибудь. Как же быть? Девица тщательно подставляла старику свой пробор или, если угодно, веером выложенные волосы каштанового цвета. Старику тоже ничего не приходило в голову. Между тем здесь был и жених, во вспомогательной роли, это верно, поза хоть и невидная, но не без приятности. Вот жениха-то и осенило. Впрочем, не надо переоценивать его ум. Он ведь у нас стоял на четвереньках и при всем желании не мог постоянно задирать голову кверху.
Но на полу он без усилий обнаружил осколки бокала, который недавно туда упал. И бокал этот, как он себе сказал, тоже не имеет ни отца, ни матери, ножка отбита, чаша тоже пострадала, на дне – остатки недопитой жидкости. Молодой человек поднял с полу сохранившийся осколок, протянул руку наверх, дожидаясь, когда престарелый папа ее возьмет. Судя по всему, здесь перепутаны благословение с крестинами; молодой брокер в настоящее время живет исключительно мечтами, его мыслям недостает остроты, и на первый план выступает внутреннее осмысление.
Было бы много примечательней, если бы старец подхватил дерзкую идею. Но ведь не подхватит же? Глядите, он сделал это с таким достоинством, что ни у кого не возник вопрос: почему здесь совершают обряд крещения? Она ведь, помнится, хотела, чтоб ее благословили? Напротив, все радовались, что сыскался настоящий реквизит, остаток бокала с несколькими каплями шампанского, которые в действительности или условно упали на каштановую прическу. Среди зрителей, из которых каждый видел происходящее по-разному, банкир Нолус и консервный президент тоже наблюдали эту сцену на свой лад. И попутно один искоса поглядывал на другого.
– Верно, – сказал Нолус, – вот и здесь они пересекают границу.
– Как и вы? – спросил седобородый с видом дурацкой непринужденности.
Нолус знал, что никто не принимает его предстоящее бегство всерьез. А сам он мог от себя такого ожидать? Он признался:
– Все время остается вопрос, способен ли человек и в самом деле отбросить буржуазные приличия. Одно могу сказать: эксгибиционизм этих трех особ мне совершенно чужд.
У них за спиной кто-то произнес:
