– У нас был естественный цвет лица. Помада, которая не красит, ну, может быть, капелька туши для ресниц, больше было не принято, если не считать продажных девок. Ну конечно, нецеломудренность не составляла исключения. Можно даже сказать, что нашим обычным состоянием было вожделение. Но мы все себе прощали, покуда не преступали известных рамок. Мы верили в очищение через приличия.
– Изящная позиция. Второе рококо, восьмидесятых годов. – Это он вспомнил, не отводя взгляда от темной комнаты: картины прошлого явились ему, и по расслабленному выражению лица можно было догадаться, какие они веселые. – Мы, мужчины, стремились к той же церемонности, – вспоминал он, – выставив бедро, заложив большие пальцы в проймы жилета, мы благоговейно склонялись над вами. И наши бакенбарды щекотали вашу обнаженную грудь, – вздох, – но такого бесчеловечного обнажения, какое мне подсунули этой ночью, я не знавал, – продолжал он голосом, уже вернувшимся в настоящее.
Она этого не уловила. И в самый неподходящий миг попросила его принести ей, как встарь, кресло и подушку.
– Au revoir, Madame. Vous manquez d'esprit d'àpropos[106].
Но он никуда не ушел, он лишь сделался сухим и неподвижным, как ранее. И она изменилась соответственно.
– C'est рlutôt votre memoire qui à baissé d'une façon déplorable[107]. Хотя в тот сезон вы были четвертым, я прекрасно помню, что и вы ко мне сватались. – Она снова вернулась к своему прежнему голосу, ломкому.
– Я всю жизнь был женат, – обронил он вскользь. И затем более весомо: – Все, о чем вы рассказываете, с вами никогда не происходило. Или вы уже мертвы. Это цинично, без попытки смягчить.
Она побледнела от этих слов. Не вынесла его взгляда, первого, который полностью ее достиг. И залепетала:
– Мертва? Ну нет, так далеко я не захожу.
– Так я и предполагал. – Ничего, кроме презрения, в голосе. – А как же далеко вы заходите? – полюбопытствовал он.
– До второго пришествия. – Она говорила торопливо и путано. – У меня была тетушка. Уж этому-то вы поверите. Она и звалась Лукка, только еще один шаг, прошу вас.
– Нет, – решил он.
– Но тогда все это не имеет смысла, – запричитала она. – Неужели вы не верите, что умершая нашла во мне свое второе воплощение? Из благоразумия вы должны бы поверить. Но вы отказываетесь – почему же? Если только не из ревности.
Тут он прибег к откровенной насмешке:
– Мы с вами не конкуренты. Вы хотите пережить второе рождение, я же просто мертв. Возьмите хотя бы мой наряд. Мой парадный костюм сшит не по новейшей моде; но и не по старинной.
– И это значит? – спросила она вызывающим тоном, хотя уже сдаваясь.
– Вы отлично поняли, что2 это значит. – Он оставался невозмутим. – Будь вы дамой семидесятых годов, которую вы провозгласили своей тетушкой, вы одевались бы по новейшей моде. Вы же носите какие-то из ее вещей. Ваша тетушка, к примеру, не стала бы надевать шелковые чулки.
И тут она обратилась в бегство. Беспомощное существо изо всех сил спешило по галерее, лишь бы скорей покинуть этот дом. Ее единственное оружие в жизни – стать еще одной Паулиной Лукка – вырвали здесь у нее из рук. Невыносимо злобным и наглым было это вторжение в ее святая святых. Такого права не имел никто.
Она спешила, как во сне, когда бежишь и не двигаешься с места. Чаще, чем нужно, она наступала крохотными сапожками на свои банты и рюши, она споткнулась, потеряла равновесие, издала слабый крик, попробовала снова. Достигнув аванзала, а затем и выхода, она закрыла лицо руками и застыдилась, словно ее застали посреди променада справляющей нужду. Когда хватят через край, извивается даже червь. Через плечо она бросила взгляд на своего неумолимого врага.
– Вы вовсе не мертвый! – выкрикнула она. Или не выкрикнула, а прошептала, он все равно прекрасно понял.
Она свернула, она исчезла, и тут он вступил в темную комнату. Сознавая про себя, что вовсе не мертв.
Такое сознание пробилось к нему за этот ночной час. С разных сторон нападало на него и одерживало победу, если допустить, что он и сам не был уже на полпути к нему и втайне его ждал. Итак, вот с чем он более или менее согласился:
«Во-первых, призрак, который является на землю по всем правилам, исчезает, когда пробьет час. А тут уже пробило два. К тому же я даю своим призракам званые обеды. Ну, я-то знаю скрытые причины. Тут многое нуждается в умолчании. Остановимся на том, что меня посещают призраки и что я один из них. У себя дома! А сюда мне приходить не следовало. Призрак на великосветском приеме! Достаточно скверно, если веришь, но привлекать к себе внимание, если сам не веришь, – на этом пути мертвец мельчает». (По привычке он называл себя мертвым.)
Здесь он счел уместным задернуть занавес в дверном проеме. Не нужно, чтобы множество освещенных сверх всякой меры помещений забрасывали сюда свой отсвет. Через несколько минут комната более не казалась ему темной. Неуклюже – как никогда ранее – он уселся на жесткий стул, который вдруг очутился там, где раньше никакого стула не было. Он произнес громко, из чистого интереса к акустике чужой комнаты:
– Я в отчаянии.
