Единственный человек – это был всего лишь мебельный президент – громко зааплодировал, но все остальные, за исключением Адриенны, были преисполнены тихой признательности к Уточке, этой решительной невесте. Она так же выставляет его на посмешище, как и себя; это объединяет. После всего, чем оба занимались публично, ему уже не отвертеться… Да и думает ли он об этом? Для него тем лучше, чем глубже он увязнет.
Княгиня Анастасия сравнила парочку с великим тенором, что минутой ранее ей бы и в голову не пришло. Вот и он, выставив напоказ свой горб, унесет домой успех. А куда он, кстати, девался?
Можно предположить, что единственным человеком, которого все это оскорбило, была Адриенна, хотя сама она и не сумела бы сказать, чем именно. Все, что ни происходило на этом приеме, вдруг постыдно близко ее коснулось, даже и давно случившееся – не меньше. Отречение от себя – лишь бы допустили, лишь бы дозволили показать свой голос – и что матери пришлось ради этого переспать с директором.
– Ты чего плачешь? – спросила мать, у которой она искала защиты от собственных чувств: она еще не успела закалиться душой. – Ты плачешь, потому что тебе придется подметать улицы, так и не получив ангажемента?
– Получив, – всхлипнула Адриенна.
– Тогда мы можем уйти, исполнившись благодарности. Хватит, наломались сегодня.
А про мертвого Балтазара никто больше и не вспоминал.
Он исчез. Живой или мертвый – вот вопрос. Для него самого это стало проблемой лишь здесь.
Балтазар сумел незамеченным ускользнуть из зала. Если даже тот либо другой заметил его исчезновение, он оставил свои заметки при себе, чтобы ни на гран не умалить тайну явления, вызывающего восторг. Другие куда больше пеклись о его престиже, чем сам владелец. Но одна-единственная особа не смогла удержаться, она заступила дорогу уходящему.
– Я Паулина Лукка, – сообщила она ломким голосом, и это звучало бесстыдно во всех отношениях.
Старик почуял неладное. Он выпрямился, он уповал на уже испытанный способ устрашения посредством высокой награды. Когда попытка оказалась тщетной, он увидел темноту комнаты, перед которой стоит. Здесь его орден не давал блеска, впрочем, и с орденом этой породе ничего не втолкуешь, по ней видно.
– Итак? – спросила она торжественно и оскорбленно, ибо он забыл поцеловать у нее руку. – В наше время люди вели себя по-рыцарски.
– В наше время, – повторил он, прикидывая, сколько с тех пор миновало лет. Верно, верно, у ней три яруса локонов, по одному падает вдоль каждого уха. Воланы на юбке нашиты по меньшей мере в шесть рядов, а накидка даже позволяет себе топорщиться сзади, как воспоминание о турнюрах. Она чрезмерно декольтирована, но приличиями не пренебрегает, ибо спину закрыла.
Сплошь кривлянье, подумал Балтазар; ему необходимо было уйти. Но тут она положила руку на его плечо. Люди этого, как правило, избегали. Он неприязненно посмотрел на ее круглое взволнованное лицо, жаждавшее одного лишь признания. По-детски, слишком по-детски для ее возраста, и довольно, ему это не нравится.
– Что вам угодно? – осведомился он, d'une politesse ezquise[104] и таким недоступным тоном, что любая испугалась бы. Но эта была в ударе, она и глазом не моргнула.
– Вместе с вами вспомнить наши дни молодые, – сказала она.
– Которые неизвестны даже нам самим. Je vois que ma franchise est inexcusable, chère Madame[105].
– Нет, никогда я не поверю, что вы забыли Паулину Лукка! – Легкий удар веером, она и впрямь размахивала разрисованным веером из слоновой кости, после чего окончательно закусила удила. – Вы волочились за мной, и это еще очень мягко сказано. Вы ездили за мной из одной столицы в другую, чтобы снова увидеть на оперной сцене один из моих нюансов. Это было легкое сгибание колена, если мне позволено будет называть вещи своими именами. – Удар веером.
Фантазии, подумал он, и ему стало очень не по себе. Поэтому он начал сочинять либо, если его данные не были лишены оснований, свободно излагать, основываясь на достоверных фактах:
– Я вижу перед собой некий курорт, – он провел двумя пальцами по своим бровям, – один из знаменитых в те дни. Оркестр перед кургаузом, высокие беседки из сплетшихся ветвей деревьев, под деревьями дамы в длинных перчатках, обрызганные солнечными зайчиками. Облачные шлейфы их платьев пристойно лежат на полу. Их вытянутые ноги кажутся крохотными в высоких ботинках. С очарованием, выходящим за пределы их личности, откидываются они во взятых напрокат железных креслах. На них шелковые жакеты, где вокруг талии – волнующиеся складки. А подушечку поклонник мог раздобыть в прокате.
Присутствующая здесь представительница отошедшего поколения с похвалой о них отозвалась. А очарование, только что им упомянутое, она вызвала сюда заклинаниями.
