Знаешь, ночью, прежде чем заснуть, я закрываю глаза и вижу, как перед моим мысленным взором одна за другой проходят керамические фигурки: новорожденный прильнул к жеребенку, младенец с огненным шаром, ребенок держит красную обезьянку, Дьявол уезжает на войну через цветочное поле и возвращается на черном коне по дороге из черепов, – эти образы все идут и идут: Дьявол с невестой и золотым кроликом, ребенок на жертвенном алтаре, Дьявол, отделенный от мира. А вот Дьявол сидит на стене, его слезы становятся озером у его ног, его последний вопль, трагическая гибель и, наконец, его тело, выброшенное волнами на берег, и ребенок-дух, склонившийся над ним и протянувший руку в прощении, – эта процессия имеет смысл и приносит огромное успокоение. Это выводит мою историю из тьмы, из хаоса и превращает ее в свидетельство чего-то. Или когда я ночую в студии и пытаюсь заснуть, в моей голове кружатся новые песни, и странные, зыбкие образы выступают из песен, словно видения, – это то же самое. Они освобождают. Они приносят в реальный мир порядок и покой. Они приносят свою историю. Искусство имеет свой путь. В конце концов, в этом его дар.
Да, он был необычным по многим причинам. Музыка сильно отличалась от всего, что мы пробовали играть вживую раньше, а обстоятельства самих концертов были совершенно сюрреалистичными. Как будто мы вступали в неизведанную область и по ходу дела решали, как же нам снова выступать.
И то и другое. На первом концерте я вышел на сцену и ощутил одновременно страх и радость от того, что не знал, как исполнять такие песни. Все мои обычные модели поведения не годились. Например, я не знал, куда девать руки! И физического контакта с публикой почти не было – все тихо и пугающе сидели на своих местах. Сама музыка была настолько минималистична, настолько интимна, что не за чем было спрятаться. Даже за собственным привычным образом.
У зрителей также была какая-то странная инертность. Очевидно, люди чувствовали, что подвергаются опасности, и едва ли не смертельной. Для большинства зрителей это было первое публичное мероприятие за долгое время. По сути, они заново учились быть публикой.
На первом концерте в Пуле я был просто ошеломлен, оказавшись в центре внимания. И выступление в Кройдоне было таким же, хотя в нем было и нечто чудесное, живость и опасность. На третьем концерте, в Эйлсбери, что-то щелкнуло, я сделал глубокий вдох и погрузился в саму музыку. Внезапно я просто все понял.
Нет, понял, каким мне быть.
Большая часть музыки была медленной, плавной и гипнотической, поэтому мне нужно было научиться успокаиваться и верить, что все будет хорошо, что мне не нужно вести себя так, как обычно. Нечто похожее мы делали в туре «Skeleton Tree», играя с идеей камерности, но тогда я был изолирован чистой животной энергией
Да, можно было почувствовать, как уходит скованность, по мере того как люди обретают уверенность в себе, становясь единым целым; и то, как кристаллизовалась их энергия, это было поразительно.
Интересно, что программа, которую мы изначально замышляли для «Ghosteen», была монументальной – хор из десяти человек, большое световое шоу, – но пандемия положила всему этому конец. Тур «Carnage», возможно, не был столь основателен, но в нем было что-то уникальное, поскольку он был очень камерным.
