Вера, надежда, резня полностью

По существу, фигурки ничего не говорят, не делают никаких заявлений, так же как ни о чем не говорит вся моя работа последних шести лет. Она просит. «Skeleton Tree», «Ghosteen», «Carnage», «The Red Hand Files», «In Conversation», концерты, даже эта книга, которую мы пишем, – все они просят об одном и том же.

И о чем же?

Об отпущении грехов.

«Отпущение грехов» – я не использовал это словосочетание с тех пор, как в детстве ходил на исповедь. Ты имеешь в виду прощение или что-то более глубокое?

Да. Я прошу прощения, освобождения от моей личной вины.

Не знаю, что на это сказать. Это связано с Артуром?

Да.

Опять же, я не знаю, что сказать. Не винишь же ты себя в том, что произошло?

Шон, я не впадаю в уныние и не виню себя, но, когда оцениваю свое творчество и свою жизнь в целом, мне становится очевидно, что это попытка… я не знаю… Слушай, это трудно объяснить. Позволь, я попробую сказать по-другому.

Когда я думаю об Артуре, когда начинаю все заново переживать, я ощущаю в сердце тяжесть. Возможно, Артур сожалеет о том, что с ним случилось, и о той боли, которую мы испытываем из-за его гибели. Это меня очень беспокоит, поскольку я чувствую, что это его постоянное духовное состояние. Меня это тревожит, временами даже огорчает. Я чувствую это. Чувствую, потому что в каком-то смысле сам ощущаю то же самое. Чувствую, что как отец я нес за него ответственность – и недоглядел в нужный момент, был недостаточно бдителен.

Я знаю, Сьюзи тоже это чувствует и как мать очень переживает. И в том, что делаю я – альбомы, «The Red Hand Files», скульптуры, – и в том, что делает Сьюзи с ее великолепными, поразительными, призрачными платьями, – во всем этом нет ни единой строчки, ни слова, ни стежка, которые не просили бы прощения, не говорили бы, что нам очень жаль.

Так что, я думаю, в каком-то смысле вся наша работа требует, чтобы с нас сняли бремя вины. Понимаешь, о чем я? Чтобы ее сняли не только с нас, но и с Артура тоже. Не знаю, что еще сказать.

Кажется, я понимаю, но ты неоправданно строг к себе. Чувствуешь ли ты, что в какой-то степени вы достигли отпущения грехов, которого ищете?

Что ж, по моему опыту, искусство действительно спасает нас разными способами. Оно может действовать как спасительная сила, поскольку несет в мир красоту. И это само по себе исправляет ситуацию, примиряет нас с миром. Искусство способно выровнять баланс наших ошибок и грехов.

Кажется, ты впервые употребил слово «грехи». Итак, ты веришь в грех в христианском смысле?

Под «грехами» я понимаю действия, которые оскорбляют Бога или, если угодно, «чистое начало», которое живет внутри нас. Если мы не придаем им значения, они делаются все весомее и въедаются в нас. Эти страдания могут нас отягощать и отдалять от мира. Я обнаружил, что работа в некоторой степени смягчает это страдание. Например, могу сказать, что, когда Эндрю Доминик снял «Еще раз с чувством», меня пробрало до глубины души. Этот фильм стал, не знаю, оправданием. Я ощутил, что с меня упало бремя.

Почувствовал ли ты умиротворение с самим собой?

Да. И я знаю, что уже говорил об этом, но почти каждый день мне приходилось проезжать мимо утеса, с которого упал Артур. Это было мучительно. Я выбирал кружную дорогу, просто чтобы избежать этого. Но после того, как «Еще раз с чувством» вышел и получил такой доброжелательный и внимательный отклик от простых людей, однажды я вновь ехал мимо скал и вдруг почувствовал такой сильный душевный подъем, словно освободился от бессилия, бросил утрате вызов. Казалось, будто, снимая фильм, мы что-то сделали для Артура, для его трагедии. Как будто я сделал нечто, что вернуло бы его в мир, нечто большее, чем просто захоронить его прах и жить дальше. Не знаю, как бы странно это ни звучало, я почувствовал себя почти счастливым. Я проехал мимо скал и ощутил тишину и спокойствие, как будто от чего-то освободился. Думаю, все, что я сейчас делаю, лихорадочно хватаясь за все подряд, призвано удовлетворить потребность во внутреннем мире, в освобождении.

Понимаю.