Вера, надежда, резня полностью

Я был очень доволен. Внезапно появилась концовка! Иногда песни кажутся маленькими победами над нашим несчастьем. Маленькие акты мести! Музыку я написал в квартире на Бейсинг-стрит, недалеко от Портобелло-роуд, на крошечном синтезаторе «Касио», который купил на рынке. Кстати, партия ударных в песне – это встроенный ритм «Рок» из «Касио», только замедленный. Эту песню просто нельзя не любить. Рад, что она тебе нравится.

Что ж, в ней то самое столкновение священного и мирского, которое и есть чистый Ник Кейв. Как и в строчках:

Да, в песне спрятана злая бомбочка. В ней есть восхитительный чувственный заряд! Я люблю небольшую восходящую внутреннюю рифму «глотка́м» и «губам». Ее приятно петь.

Ты слышал версию Марка Ланегана?

Конечно! Удивительно: все эти болезненные духовые – и его прекрасный, хрипловатый голос. Звучит, будто похоронный марш в Новом Орлеане или что-то типа того. Его версия сделана с любовью. Он сделал эту песню своей.

Учитывая обстоятельства, можно ли сказать, что в твоих тогдашних религиозных поисках было отчаяние?

Не знаю, но думаю, что те времена располагали к отчаянию. Мои убеждения, какими бы они ни были, в значительной степени были моей личной заботой. Вокруг меня было много тех, с кем можно было принимать наркотики, но очень мало тех, кто пошел бы со мной в церковь. Хотя все же это было не отчаяние, а нечто большее, чем «смутные духовные убеждения». Слышал когда-нибудь такой термин?

Нет, а что это?

Когда я в самый первый раз пришел в реабилитационный центр, мне дали заполнить анкету: двадцать пунктов-индикаторов, был я наркоманом или алкоголиком или нет. Одним из пунктов стояли «Смутные духовные убеждения». Мне это всегда казалось забавным – и так плохо, и так плохо, куда ни кинь; подразумевалось, что посещение церкви – просто симптом моей болезни. Возможно, так оно и было.

Ты проживал свою жизнь между двумя крайностями – героином и Богом.

Наверное, да. Не знаю. Может быть.

Притом иногда одновременно. Это показывает, что ты стремился к божественному, даже употребляя наркотики.

Думаю, это правда. Но могло быть и так, что употребление героина и духовный поиск были для меня схожими занятиями, попытками исправить одно и то же состояние.

Какое же?

Заполнить пустоту, утолить жажду.

Жажду чего?

Большего.

И так было с самого детства? Или тогда все было довольно гладко, как в любом маленьком городке?

Что ж, во времена моего детства жизнь в Вангаратте была какой угодно, только не скучной. Мои воспоминания о детстве, можно сказать, идилличны. Это было незамысловатое, свободное детство, какого я желал бы своим детям. В австралийском городе шестидесятых годов мы росли почти без присмотра. По сути, мама выгоняла нас утром на улицу, а возвращались мы только к чаю. Я носился на велосипеде, заводил друзей, и мы шатались по городу нашей маленькой бандой. Как идеализированное детство из какого-нибудь романа Стивена Кинга или фильма Спилберга – мы болтались возле пруда, прыгали в реку с железнодорожного моста, лазали по фундаментам новых домов, строившихся в нашем районе, расплющивали монетки на железнодорожных рельсах, охотились на кроликов, проводили рейды по ливневым стокам, ловили ябби, валялись на горячем бетоне у бассейна, пялились на девчонок, курили. Это был такой невинный и безграничный рай.

Что за ябби?

Это такое пресноводное ракообразное. Он живет в илистых запрудах, и, чтобы его поймать, привязываешь к бечевке кусок мяса и опускаешь в воду. Как только ябби схватит мясо, осторожно вытягиваешь бечевку, затем бросаешь ябби в кастрюлю с кипящей водой и съедаешь паршивца.

И каковы они на вкус?

Илистые.

Думаю, справедливо сказать, что в прошлом ты не всегда был добр к городу Вангаратте.

Ну, в конце концов я вырос. Из маленького негодника я стал диким подростком и начал интересоваться чем-то за пределами моего мирка. То, что в детстве представлялось безграничным Эдемом, сжалось и стало казаться тесным и душным, по мере того как росли мои мечты. Я начал думать, что где-то там можно жить интереснее. Вангаратты было уже недостаточно.