В старшей школе, где, кстати, работали мои родители, у меня начались серьезные проблемы с поведением. Отец преподавал математику и английский, а мать была библиотекарем. Дело не в том, что у меня была депрессия или сложности дома, просто создавать проблемы было заложено в моей природе. Недавно мама рассказала, как один из учителей отвел ее в сторонку и сказал, что ей нужно забрать меня из школы и увезти из города, потому что, если я там останусь, мне конец. В конце концов они посадили меня на поезд и отправили в мужскую школу в Мельбурне – большом городе. Хорошо это или плохо, но их решение подвело черту под моим детством. В Мельбурне появился другой Ник Кейв, более сложный и раздраженный.
Когда мы с группой приобрели некоторую злополучную известность, я сделал несколько опрометчивых, пренебрежительных комментариев в прессе о Вангаратте – в частности, о чрезмерно рьяных полицейских. Однажды они более чем грубо обошлись с моими старшими братьями, оказавшимися субботним вечером в камере. Но в молодости ты говоришь глупости – на то она и молодость. Теперь я вспоминаю Вангаратту только с глубокой благодарностью и благоговением перед безудержной свободой, которую этот город дал мне в детстве. Это была возвышенная свобода и невинность, которые ушли навсегда.
Как ни странно, там я начал австралийскую часть тура «In Conversation» летом 2018 года. И конечно же, местная пресса изо всех сил старалась напомнить добрым жителям Вангаратты, что я назвал этот город «дерьмовой дырой» и сказал несколько нелестных слов о местных копах. Они даже получили комментарий по этому поводу от начальника полиции.
Это была удивительная поездка, правда. Наша компания приехала туда и остановилась в каком-то странном мотеле за городом. Сьюзи тоже присоединилась к нам. Однажды она прошлась по главной улице Вангаратты, одетая в длинное струящееся платье из золотой парчи, мужики высовывались из окон машин, кричали и сигналили.
Я вышел на сцену и начал с извинения перед жителями Вангаратты за те ужасные вещи, которые наговорил когда-то, и попросил у них прощения. Думаю, они посчитали все это довольно сюрреалистичным и немного забавным, однако они отпустили мне мои грехи, и я был прощен. Это был прекрасный вечер.
На следующий день я колесил по округе, заново знакомясь с этим местом: мимо мясных комбинатов на окраине города, вверх и вниз по главной улице, в поисках заведения фиш-энд-чипс, которого там больше не было. Магазин, где я купил свою первую пару ракеток, тоже исчез. Я увидел милые старые пабы, где мой отец-трезвенник покупал мне лимонад, затем по эстакаде вверх по Мапунга-авеню к дому моей семьи, оставшемуся прежним, к средней школе и ручейку, который бежит по дну оврага, где мы с друзьями однажды нашли труп старика.
Именно так. А затем к искусственному пруду, где я провел столько времени в детстве и который совершенно не изменился, разве что кто-то нарисовал в манере Бэнкси гигантского Ника Кейва на пилонах моста, с которого я прыгал.
Наконец мы остановились у собора, где я пел в хоре. Декан открыл его и провел нас внутрь. Было Рождество, и он показал мне гипсовый вертеп – накануне ночью какие-то вандалы пытались оторвать голову младенцу Иисусу. Когда вернулся в Мельбурн, я написал декану письмо о том, что с радостью оплачу воссоединение головы младенца Иисуса с телом. Так что в местной газете появился заголовок: «Бывший певчий Ник Кейв финансирует ремонт частично обезглавленного младенца Иисуса». Мне это понравилось. Восторг!
Да, «Печальные воды» – это точное описание места у реки, где мы купались и где я в детстве провел очень много времени. Ивы и обнаженные корни деревьев, где мы «сплели все ивовые лозы», это была маленькая неглубокая заводь.
Что ж, спасибо. Забавно, что ты упомянул «Sad Waters», потому что ни одной песней я не был доволен так, как этой. Помню, как рано утром я вернулся из студии «Ханза» в Берлине в квартиру моей подруги Элизабет в Шёнеберге, сел на кровать и проигрывал ее снова и снова, широко улыбаясь. В ней есть нечто, присущее лучшей музыке
