Да, люди так говорят. Особенно женщины. «Он был такой застенчивый». Ха! Но это было правдой. Я стеснялся женщин. Они меня обескураживали и заставляли нервничать.
Нет, скорее, они были слишком удивительными, слишком интересными. Мужчины меня тоже нервируют, если задуматься. Но совсем по другим причинам.
Да. Эгоманьяк с низкой самооценкой и активным либидо! Явно проблемное сочетание. Но теперь я не такой, тебе, конечно, будет приятно это узнать. Я кроткий и уступчивый.
Перестань зачитывать мои старые цитаты! Это просто ни хрена невежливо!
Полагаю, что да. Я пытался свыкнуться с мыслью, что отца больше нет, – знаешь, через стихи, через слова. С тех пор я пришел к пониманию: мы мало что можем сделать с нашим горем, пока не научимся его формулировать – говорить, обсуждать, петь о нем, записывать или делать что-то еще. В нашей обычной жизни нет места беседам о горе. Его просто не обсуждают, поэтому мы остаемся один на один с этими адскими переживаниями, которые живут в нашей голове и, возможно, подспудно влияют на наше поведение. Думаю, я написал это эссе, пытаясь понять мое ощущение утраты, отделить его от беспокойства о матери. Это было запоздалым признанием, что смерть отца повлияла и на меня, а не только на мою мать. Помню, когда отца не стало, я думал только о том, что нам делать с мамой.
Что ж, обстоятельства гибели моего отца были, мягко говоря, тяжелыми, как узнали мы с мамой. Для меня это последовательность интенсивно визуализированных образов, связанных с травмой от его смерти. Я не могу вспомнить ничего ни до ни после.
Расскажу. Помню, меня арестовали за кражу со взломом, какая-то мелочовка, и я сидел в полицейском участке вместе с матерью. Мы были в комнатке по соседству с главным помещением, и полицейский меня допрашивал. Он спросил, чем я зарабатываю на жизнь, я сказал, что я музыкант. У него были трудности с написанием этого слова, поэтому я помогал ему, произнося его очень медленно: «Му-зы-кант». Затем помню, как обернулся и через стеклянную дверь увидел прошедших мимо Аниту и мою сестру Джули, обе были в слезах. Потом заходит другой полицейский и говорит моей матери: «Миссис Кейв, не могли бы вы, пожалуйста, выйти?» Я вскакиваю и говорю: «Что, черт возьми, происходит?» – но мне не позволили выйти из комнаты.
Затем полицейский открывает дверь в мою комнатку, и я вижу, что мама сидит в основном помещении с Анитой и Джули, я подхожу к ней, она поднимает глаза и говорит: «Ники, папа умер». Отчетливо помню: пока она говорила, двое полицейских в этой же комнате обсуждали убитую проститутку, чей труп нашли в саду в Сент-Килде. Дальше почти ничего не помню.
Да, и думаю, мы храним эти травмирующие воспоминания в клетках нашего тела, в нашей крови, в наших костях.
Ну, я просто сосредоточился на маме и ее боли. У меня есть еще один обрывок тогдашних воспоминаний. Я ехал с мамой из полицейского участка, и она сказала: «Я любила этого мужчину до мозга костей». И я подумал: «О боже, что мы будем делать с мамой?» Вот о чем я думал все то время. «Что нам делать с мамой?» И я понятия не имел, как справляться. Я был совершенно не способен оказывать какую-либо помощь. После участка я ничего не помню. Даже похороны. Ничего. Следующее воспоминание: четыре месяца спустя, я сажусь в самолет и лечу в Англию.
