Я был похож на улитку с сорванной раковиной. Я буквально висел на волоске. Это же ты привел туда Шейна, да?
А Марк, господи, он был просто бешеный. Но в каком-то смысле я был хуже, в миллион раз хуже. Я был трезв и вышел в таком виде в мир впервые за пятнадцать лет! Тот день я как-то пережил, но долго это не продлилось.
Охотно в это верю. Когда я снова начал пить после первой реабилитации, я встретил Шейна в пабе на Портобелло-роуд. Я видел его несколько раз в барах, когда был в завязке. Мы стали хорошими друзьями, а в этот раз, когда он спросил, что мне взять, я сказал: «Возьми двойную водку». И я никогда не забуду его лицо. Он прямо светился, как ребенок. Он был так счастлив.
Я знаю. Неисправимый. Но теперь все иначе. В свете всего сказанного и сделанного дожить до шестидесяти трех, быть трезвым и по-прежнему работать в этом бизнесе на своих условиях – в этом есть что-то приятное.
На этом воспоминания заканчиваются. Но есть еще кое-что, что я хотел бы сказать, если смогу подобрать нужные слова.
Событием, изменившим все, стала гибель Артура. Когда я рассказываю эти истории из прошлого, мне кажется, речь идет о другом человеке, о другой жизни. Такое ощущение, что эти истории происходили по другую сторону глубокой пропасти. Все сказанное не имеет для меня реальной ценности, будто не относится ко мне. Я могу свободно говорить об этих вещах, о наркотиках и обо всем прочем, но прошлое не имеет для меня цены, не имеет смысла. Оно представляет собой жизнь, отдельную от той, которой я живу сейчас. Вот почему я пытался остановить Марка Мордью с изданием моей биографии. У меня было странное, тревожное ощущение, что прошлое больше неприменимо. Прошлое стало неважным.
Да, но смерть Артура буквально изменила для меня все. Абсолютно все. Она сделала меня религиозным – и, Шон, когда я говорю слово «религиозный», ты же понимаешь, в каком значении, верно? Мы говорили об этом достаточно, чтобы ты уловил: я не имею в виду, что стал обычным христианином или что-то в этом роде. Я даже не говорю об обязательной вере в Бога. Я стал религиозным человеком в том смысле, что глубоко в душе я ощутил особую связь с человеческим несчастьем, осознал нашу уязвимость, что каждый из нас находится под угрозой.
Да. Поскольку в любой момент все что угодно может обернуться катастрофой для тебя лично. Взять пандемию. Посмотри, насколько мы беспомощны. Есть множество систем, на которых якобы держится мир, а нас погубил вирус. Человеческая жизнь хрупка – кто-то это понимает, а кто-то нет. Но рано или поздно дойдет до каждого. Поэтому я испытываю к людям сострадание как никогда раньше. Это кажется новым, насущным и фундаментальным. Из-за ситуации, в которой мы все оказались, – когда твоя жизнь постоянно в опасности.
Вернемся на минутку к музыке, хотя это будет немного не в тему. Я всегда чувствовал невероятное сострадание в поэзии и музыке Шейна, и за это я его люблю, но в то же время никогда полностью этого не понимал – истинную любовь, которую он испытывал к людям. Я этого не понимал, но понимаю теперь. И я считаю, это потому, что после гибели моего сына я стал человеком. Не человеком частично, а человеком цельным. Понимаешь, о чем я?
Ну, то же самое произошло и с тобой, верно? Ты говорил, какой это был удар, когда умер твой младший брат. Разве ты не чувствуешь, как что-то внутри тебя коренным образом изменилось, почти на клеточном уровне?
