Вера, надежда, резня полностью

Да, пожалуй, это хорошая идея.

Знаешь, я понял, что не знаю, как это объяснить. Пожалуйста, не пойми меня неправильно, но с тех пор, как погиб Артур, я смог выйти за пределы скорби и испытать радость, совершенно новую для меня. Как будто переживание утраты каким-то образом сделало мое сердце больше. В некоторые моменты я чувствовал себя счастливее, чем когда-либо прежде, хоть это и было самым опустошающим событием в моей жизни. Это подарок Артура, и лишь один из многих. Его щедрость сделала меня другим. И Сьюзи тоже. Мы никогда раньше не были настолько заняты делом. Я говорю все это с огромной осторожностью и миллионом оговорок, но дело вот еще в чем: есть люди, которые уверены, что после катастрофы нет пути назад. Что они больше никогда не смогут смеяться. Однако такой путь есть.

Недавно мы разговаривали по телефону, ты только начал работать над новым материалом. И чувствовал себя довольно несчастным из-за этого, что меня удивило.

Ну, писать песни сложно. Это не тот случай, когда бегаешь по полю, весело собираешь песенки и складываешь их в корзину. Это кровавое дело, особенно в самом начале. Ты начинаешь с точки пустоты, небытия, полного вакуума. Именно в этот момент ты остаешься наедине с самим собой, без идей, без всего того, чем ты обычно отгораживаешься от негативных мыслей о себе и своих способностях, а эти мысли всегда с тобой, как проклятие.

Тебя все еще одолевают подобные сомнения, даже спустя столько времени?

Да! Может показаться, что после того, как сочинишь две с половиной сотни песен, все наладится, но я убедился, что это не так. Все тот же ужас от одиночества, отсутствия поддержки соавтора. В такой ситуации я и существую.

Это боязнь чистого листа?

Не знаю, потому что я пишу песни не так, как это делает большинство авторов. Я не пишу постоянно. Вместо этого я отмечаю в дневнике точную дату начала записи следующей пластинки. И эта дата является отправной точкой, первым шагом. У меня нет блокнотов, куда я записываю идеи, обрывки диалогов, удачные реплики или даже интересные заголовки – все, что предшествует началу работы. Я не делаю таких заметок, во всяком случае не для песен. Все тексты пишутся с нуля в отведенное время. Вначале у меня есть только чистая тетрадь, голова, свободная от идей, и сильное волнение.

Я думал, ты пишешь постоянно, а ты буквально начинаешь с нуля, сырых идей.

Что ж, в лучшем случае я располагаю какими-то ключевыми образами, на которых уже можно что-то строить. Когда я писал «Ghosteen», у меня было много таких зарисовок, – мы уже говорили о них. В этом отношении «Ghosteen» был очень богат – полон картин, явившихся мне, прежде чем я нашел для них слова.

Был ли какой-то образ для новых песен?

Что-то в этом роде. У меня было несколько таких образов, и главный из них – гигантская ледяная скульптура, изображающая, скорее всего, меня и тающая на солнце.

Неплохо для отправной точки. Откуда взялся этот образ?

Думаю, он навеян видом поваленной статуи Эдварда Колстона в Бристоле[18]. Вероятно, дело в этом, но не скажу точно. Ледяная скульптура автора из застывших человеческих слез, тающая под полуденным солнцем, – неплохое начало альбома. Я записывал пластинки и с гораздо меньшим количеством исходных данных.

Да, и почему же именно этот образ?

Вероятно, потому, что я отождествляю его с собой. Этот образ отражает мое состояние в данный момент. Это богатый образ, у него есть потенциал.

Значит, метафорически ты – тающая ледяная скульптура из человеческих слез? Интересно, как этот образ потом раскроется.

Действительно. Мне предстоит это выяснить.

Сейчас у тебя, безусловно, более оптимистичный тон, чем во время предыдущей беседы, которая, кстати, и дала толчок этой книге. Наш разговор заставил меня задуматься о психологическом процессе записи, от самого первого замысла до завершения. В твоем случае, похоже, все начинается с острой тревоги.