Вера, надежда, резня полностью

Ты либо гибнешь, либо это тебя меняет, либо, что еще хуже, ты становишься маленьким жестоким существом, сжавшимся до размеров своей утраты. Иногда мы видим скорбящего человека, зацикленного на своей потере; окостеневшего и непроницаемого. Но есть и другой путь – стать открытым и радушным.

Я хочу сказать вот что: в какой-то момент это произойдет с каждым – разрушение прежнего «я». Это не обязательно должна быть чья-то смерть, но это всегда потеря. Мы постоянно видим, как это происходит с людьми: распад брака, или проступок, имеющий губительные последствия, или проблемы со здоровьем, или предательство близких, или общественное осуждение, или разлука с детьми в результате развода – что бы там ни было. Это разбивает человека напрочь, на миллион осколков, и кажется, что назад пути нет. Все кончено. Но со временем люди собирают себя по частям. И потом часто выясняется, что человек стал другим, более совершенным, более реализованным, четче прорисованным. Думаю, на самом деле это и значит жить – в каком-то смысле умирать и возрождаться. Иногда это происходит много раз – сложная пересборка самих себя.

Итак, вернемся к тому, о чем мы говорили в начале, – к религиозному импульсу… К некоторым из нас религиозный опыт приходит после утраты или травмы не для того, чтобы обязательно даровать счастье или утешение, а чтобы преобразить наше «я» – дать нам возможность стать многомерным человеческим существом, а не сжаться. И после этого мы ощущаем потребность передать весть, словно мы – миссионеры горя или что-то в этом роде.

Ты злился на мир после гибели Артура?

Нет, я был в отчаянии. Не думаю, что там было место гневу. Не в моем случае, хотя кто знает, что кипит внутри нас. Сьюзи, конечно же, прошла свой круг ада, предназначенный исключительно для матерей, потерявших детей. Это совершенно другой уровень утраты и страдания, ужасная вещь, которая может случиться с каждым. Здесь сливаются всевозможные чувства: вина, стыд и ненависть к себе, такие первобытные, но такие сложные, что их почти невозможно распутать.

Мне кажется, что люди в целом не способны полностью воспринять чужое горе и утрату. Это то, чему фактически приходится учиться самостоятельно.

Да, это очень важный момент. Мы не должны быть лишены возможности учиться на собственном опыте. Но подчеркну вновь: нам не хватает для этого слов. Или, может быть, сами слова просто не годятся для этой задачи, поэтому такие темы трудно обсуждать. Возможно, когда культура предписывает одеваться в черное и просто плакать, – это и есть самый красноречивый ответ.

Но вы оба каким-то образом справились. Это необыкновенно.

Думаю, мы оба поняли, что можем быть счастливы и что счастье было формой неповиновения перед лицом, я не знаю… наверное, жизни. Это был наш выбор. Вот и все, просто выбор, своего рода заслуженная и обдуманная договоренность с миром, что мы будем счастливыми. Никто не может контролировать то, что с ним происходит, но мы выбираем, как на это реагировать. В этом была непокорность безразличию мира и случайной жестокости людей.

Непокорность, но и принятие?

Что ж, мне помогло осознание того, что это обычное дело. Горе такое же рядовое и обыденное состояние, как и любовь. Я пою об этом в конце «Ghosteen», когда рассказываю историю о Кисе и горчичном зерне.

Мне кажется, это какая-то притча.

Да, это история о Кисе Готами и Будде. У Кисы есть ребенок, которого она считает больным. Она бегает по деревне, пытаясь получить помощь, но жители видят, что ребенок на самом деле мертв, и советуют ей похоронить его в лесу. В отчаянии Киса приходит к Будде. Будда велит Кисе ходить по домам и собирать горчичные зернышки, чтобы приготовить снадобье. Но она должна брать горчичное зерно только в тех домах, где никто не умер. И вот Киса начинает ходить по домам, но, конечно же, в каждом доме кто-нибудь да умирал. Она возвращается к Будде без единого горчичного зернышка, но с осознанием того, что она часть великой человеческой реки утрат. Киса признает, что ее ребенка больше нет. Теперь она может пойти и похоронить его.

Есть над чем подумать. Я не знаю, о чем говорить дальше, если честно.

Что ж, когда я начинаю рассказывать истории о Будде, наверное, пора остановиться!

Я очень ценю, что ты говоришь об этом, Ник. Я правда не ожидал этого.

Я совершенно уверен, что мы не можем молчать, если говорим о творческом процессе. Это просто часть целого. Творчество – это не часть чьей-то жизни, а сама жизнь со всем тем, что она нам подкидывает. Для меня творчество, если можно так выразиться, обрело свой истинный смысл. Но это совсем другая история. Может быть, мы обсудим это в несколько приемов.