Ну, я никогда не считал себя поэтом как таковым. Я сонграйтер, и мне всегда казалось, что между этими двумя понятиями есть огромная разница. Если ты поэт и умеешь обращаться со словами, это не означает, что ты обязательно напишешь хороший песенный текст. Обратное тоже верно. Я чувствовал, что вступил в область, где у меня нет формальных знаний, – в поэзию. Но я не просто прикоснулся к теме, я попытался написать эпическую поэму достаточного объема для книги. Не знаю, понравилась ли она людям. Мне самому книга нравится. Она дерзкая, легкая, в ней есть юмор. Один мой друг назвал ее «забавной». Я воспринял это как комплимент!
Песни слишком сложно писать в автобусе. Они требуют чересчур многого. В них нужно глубоко погружаться. Когда пишешь книгу, или сценарий, или даже эпическую поэму, ты легко включаешься в работу, когда сочинение берет верх. Иногда бывает трудно остановиться. С песнями у меня, к сожалению, все иначе. И всегда так было. Создание песен слишком конфликтно.
Попробую объяснить. По моему опыту, на гастролях требуется определенная доля блефа и бравады. Эта бравада – не позерство, а механизм выживания. Ты не жалуешься, не ноешь. Ты движешься вперед. Потому что жизнь в туре на самом деле довольно сложна. Я понимаю, это, конечно, не уголь в шахте рубить, но и тут есть свои трудности. Ты, шатаясь, садишься в автобус, впереди восьмичасовая поездка в другой город, сейчас полвосьмого утра, а ты спал три часа и все еще не в себе от снотворного. В туре не бывает так, что ты просто ложишься и засыпаешь, – для этого надо себя вырубить. Ты дерьмово выглядишь, и голос пропал, и колени ломит, и мазь сильно щиплет, и ты сорвал спину, и мочекаменная болезнь обострилась, и вчерашний коктейль подкатывает к горлу, и ты, похоже, простыл, и в прачечной отеля потеряли твое белье, и ты всех, блин, ненавидишь, и смотришь на Уоррена, а он говорит: «Как дела?» – и тогда ты бьешь кулаком воздух и говоришь: «Офигенно, чувак!» – потому что знаешь, что он сам точно в таком же состоянии. Все усаживаются, автобус отъезжает, и Уоррен, который на десять лет моложе, и безнадежно очарован миром, и выпил шестнадцать чашек кофе, говорит: «Блин, я тут вчера ночью посмотрел документалку про „новую волну“ иранского кино. Просто восторг! Ты видел?» – и ты отвечаешь «нет», после чего Уоррена уже не остановить. Я все это говорю, чтобы ты понял: в такой момент не хочется делать то, от чего почувствуешь себя еще хуже, ощутишь себя мелким, опустошенным, ничтожным, неудачником, что погрузит тебя в мрачное состояние, из которого трудно выбраться, заставит плакать или приведет в отчаяние. Именно так на меня влияет сочинение песен. Работа над песней стала бы, по сути, последней каплей. Это чертовски сложно. Так что лучше вместо этого писать книгу, или сценарий, или эпическую поэму, или придумывать дизайн футболки, или делать что-то еще.
Ладно, это правда.
Не думаю, что это так. Мне это видится, скорее, как проявление внутренней сущности.
Ну, мы не только с группой, но и с публикой стремимся к одному – к чему-то, что объединяет и возвышает наши души. Ты теряешь себя, но чувствуешь, как тебя захлестывает нечто большее. Где еще сегодня можно испытать это чувство, помимо церкви?
Благоговение. Ощутить всеобщее благоговение. Я чувствую его на сцене и вижу его огонь в глазах зрителей. И сам испытывал это много-много раз на чужих концертах. Весь смысл в том, чтобы через музыку достичь этого удивительного состояния; иногда оно длится лишь миг, иногда – целый концерт. Все мы это испытывали. Не просто физическое освобождение, хотя и его тоже. Но быть захваченным музыкой в решающий момент для артиста – испытывать благоговение, секунда за секундой, от того, как течет песня или инструментал, едва сдерживать слезы из-за разворачивающейся драмы и в то же время, как зритель, быть ее важным участником. Это прекрасно.
