Ну, единственный путь – это странствие героя или художника – мономиф, где художник отправляется в опасную неизвестность, чтобы обрести знание и вернуть его миру. Так сказать, «таинственное» путешествие. Выставить себя героем собственной песни – я не знаю, Шон, что это, как не озорство!
Ну, я не назвал бы ее архетипической, учитывая, что лирический герой только думает, что он отправился в героическое странствие; на самом деле он просто умирает.
В середине звучит гимн, который переносит рассказчика в «царствие небесное». А затем, в последнем куплете, мы понимаем, что рассказчик мертв, а лавандовые поля – это загробная жизнь.
Я знаю! Благодарю за это Господа Всемогущего и всех его ангелов-трансвеститов! В общем, неплохо для песни, сочиненной на диване минут за двадцать. Мне бы хотелось, чтобы так было всегда. Так что еще раз, Шон, спасибо тебе! Возможно, нам с тобой нужно беседовать почаще.
Честно говоря, мы вообще не хотели говорить, что записываем пластинку. Слишком рано делать столь грандиозные заявления. Скорее, похоже, что мы подбираемся к записи боком, будто парочка крабов. Мы пришли в студию несколько недель назад, сразу после окончания изоляции, просто поджемовать как следует и потусоваться, без особых ожиданий. Мы, конечно, не говорили друг другу о намерении записать пластинку, возможно, потому, что своими замыслами не хотели спугнуть вдохновение. Думаю, наша мотивация была намного проще: мы просто соскучились друг по другу. Я не видел Уоррена больше года. Во время карантина он был в Париже, а я – здесь.
Да. В итоге за эти три дня у нас появилось около тридцати музыкальных фрагментов, мы прослушали их и отобрали лучшие – около десятка действительно хороших отрывков, пара из которых были уже вполне завершенными. Именно тогда мы позволили себе поверить, что у нас есть альбом. В общем, мы снова были в студии, слушали эти фрагменты более внимательно, немного их доработали и сформировали из них песни. Прямо сейчас я вновь работаю над текстами, и, если мы проведем в студии еще два или три дня, этого определенно хватит на полноценную запись.
Уоррен просто горит. Мы почти ничего не говорили друг другу. Только сели за инструменты, и десять месяцев карантина полились из нас. Подозреваю, что все это время он провел взаперти, живя в своей студии, за домом, в Париже, и сходя с ума. Эта встреча была необходима нам обоим.
Как я уже говорил, в целом процесс записи – своего рода удовольствие, потому что с моей стороны тяжелая работа уже сделана: я много думал о песнях, точнее, о текстах. И даже несмотря на то, что они, возможно, не закончены, мне вполне ясен замысел альбома. Так что запись становится, по крайней мере для меня, прекрасным, неожиданным и коллективным воплощением идей в жизнь.
