Вера, надежда, резня полностью

Да, но тогда это был в основном Джонни Кэш. По телевизору шло «Шоу Джонни Кэша», а еще у нас были получасовые американские телесериалы, такие как «Я мечтаю о Джинни», «Семейка Аддамс», «Зачарованные» и «Герои Хогана». Мы их смотрели, когда возвращались из школы, прежде чем нас звали на «чай», как мы это называли.

О, это так по-ирландски: «Чай на столе!»

Да! Оглядываясь назад, можно сказать, что наше детство в целом подпитывалось американской культурой, но эти программы стали великой объединяющей силой для австралийцев моего поколения. Мне нравилось их смотреть. Я просто влюбился в Элизабет Монтгомери из «Зачарованных» и Барбару Иден из «Я мечтаю о Джинни» и, конечно, сокрушительно, безнадежно – в Кэролин Джонс в роли Мортиши в «Семейке Аддамс». У меня есть тревожное подозрение, что в итоге я женился на Мортише!

Это многое объясняет. Помимо Джонни Кэша, много ли ты в детстве слушал кантри-музыки?

Нет, по-настоящему я увлекся кантри позже, когда мне было уже лет пятнадцать: Тэмми Уайнетт, Долли Партон, Глен Кэмпбелл, Джордж Джонс, Вилли Нельсон. Я много такого слушал.

Когда становишься старше, понимаешь, насколько важными были все эти ранние, почти случайные музыкальные открытия.

Конечно. Подозреваю, мы рано определяемся с тем, что любим, и не отходим от этого слишком далеко. Я где-то читал, что в возрасте от шестнадцати до двадцати трех лет в мозгу происходит что-то такое, что делает нас сверхвосприимчивыми, особенно к музыке, и именно поэтому мы так преданны тому, что слушали в этот период. Это, конечно, относится и ко мне. Скажу честно, сейчас у меня нет такой тяги слушать музыку, а может быть, и фундаментальной потребности в ней, которая была тогда. Даже когда я нахожу что-то, что меня покоряет, мной овладевает почти академическая отрешенность. У меня нет желания слушать это снова и снова.

Да, понимаю, о чем ты. В какой-то момент я тоже перестал слушать музыку так интенсивно, как раньше, и с тех пор мне было трудно вновь ею проникнуться.

Считаешь ли ты, что это каким-то образом связано с твоей утратой? Горе может вызвать эмоциональный разрыв, который очень трудно преодолеть: можно потерять интерес.

Да, именно это и произошло. Когда скорбел, я искал музыку, которая могла бы вытащить меня из того состояния, в котором я находился, но, похоже, это не помогало. Вероятно, дело было, скорее, в том, что я не мог достаточно сконцентрироваться, чтобы как следует вслушаться.

Я считаю, горе создает нас заново. Когда я говорю «горе», я имею в виду новую жизнь, которую мы начинаем после утраты. Она кажется более значимой. Меняется то, как мы на все реагируем, – мы, как люди, становимся более конкретными.

Да и гораздо более избирательными в плане того, что мы слушаем, читаем, смотрим. Мне нравится думать, что мы становимся более внимательными и проницательными, но, возможно, теперь у нас просто меньше терпения.

Понимаю, о чем ты. Сейчас музыка меня часто раздражает. Думаю, это может быть как-то связано с возрастом или с перенесенной утратой, но, возможно, все дело в том, что современная музыка и впрямь действует на нервы! То есть, наверное, так было всегда, но раньше я был сильнее и устойчивее к глупости. Я просто ее игнорировал. Сегодня я более уязвим. Стало больнее. Я воспринимаю все очень лично! Наверное, я стал злобным.

Ты мне как-то сказал: «Моя точка зрения угасает». Хотел спросить, что ты имел в виду.

Я так сказал? Хм. Едва ли я имел это в виду на самом деле. Как ты знаешь, у меня до сих пор по большинству вопросов есть собственное мнение. Но мне кажется, я становлюсь менее бескомпромиссным. Возможно, с возрастом появляется способность удерживать в голове две противоречивые идеи одновременно.