Вера, надежда, резня полностью

Это очень легко может войти в привычку – снова и снова писать вещи, которые, по твоему мнению, станут популярными, отчасти потому, что знаешь: сделав пластинку, которая значительно отличается от предыдущей, потеряешь часть поклонников. Новая идея может показаться странной и тревожной. Это в каком-то смысле огорчает, но является неотъемлемой частью творческого пути. Ты теряешь одних поклонников, но привлекаешь других.

Тебя когда-нибудь беспокоило то, что ты неизбежно теряешь часть аудитории?

Ну, альтернатива гораздо хуже. Если придерживаться безопасной идеи, она вскоре станет слишком знакомой, и аудитория заскучает и в итоге возмутится. Грубо говоря, публика никогда не должна диктовать направление артисту. Я говорю это со всей любовью к поклонникам, но художник живет не для того, чтобы служить публике. Художник существует, чтобы служить идее. Идея – это свет, который ведет и зрителя и художника к лучшему.

Что ты подразумеваешь под «лучшим»?

Думаю, это лучший способ бытия.

То есть ты веришь, что музыка действительно может изменить образ мышления и жизни людей?

Абсолютно. На мой взгляд, это ее основная функция.

Недостаточно того, что она просто трогает или поднимает настроение?

Нет, я думаю, музыка может оказывать праведное воздействие на сердце, позволяя нам добиваться большего, становиться лучше. Особенно когда песни исполняются вживую. Ты чувствуешь, как зрителям делается лучше. Я вижу это все время. И сам это испытываю. Это очень реальная вещь.

Да, но этот коллективный эмоциональный опыт по своей природе мимолетен. Как бы ты оценил его долговременный эффект с точки зрения того, что он делает слушателя лучше, – я думаю, ты подразумевал именно это?

Что ж, искусство должно уметь улучшать ситуацию, иначе какой в нем смысл? Я думаю, музыка, особенно живая, способна вознести нас к нашему высшему «я». В момент публичного исполнения музыка объединяет людей. Это само по себе имеет моральную силу. Она может оказать несомненное влияние на человека и его отношения с другими людьми. Наше лучшее «я» состоит из совокупности переживаний, которые одухотворяют нас, причем музыка потенциально является самым трансцендентным и важным коллективным переживанием. Без этого трансцендентного опыта мы становимся мельче, жестче, нетерпимее.

Меня заинтересовало это твое понятие остаточной идеи. Учитывая амбиции и тематику «Ghosteen», не осталось ли от него множества остаточных идей на тот момент, когда ты приступил к новому материалу?

Вообще-то, нет. Возможно, это потому, что в новом альбоме, над которым мы работаем, мне пришлось в каком-то смысле дозировать присутствие Артура. Не то чтобы я совсем мог его исключить или что вообще хотел бы этого. Дело, скорее, в том, что «Ghosteen» стал очень популярным альбомом, и я вполне мог бы написать что-то еще в том же духе. У меня были под рукой слова, я знал, как это сделать. Это был бы простейший вариант. Требуется определенная доля смелости, чтобы все порвать и начать сначала, с чего-то неизведанного и, следовательно, опасного. Во-первых, твой мозг не хочет туда идти и сообщает тебе об этом. Трудно сочинять вдали от известного и знакомого.

То есть на некоем подсознательном уровне мозг советует тебе как художнику не идти на творческий риск?

Да. Я много думал об этом. Мозгу нравятся свои закономерности и пути, и он хочет, чтобы ты делал привычные вещи. Это как героин, который является великим отцом обманчивых идей!

Я говорю о том, что нельзя достичь истинно творческого состояния, пока не набредешь на опасную идею. И опять же, это все равно что стоять у входа в гробницу, в бдении, ожидая чуда воскресшего Христа, переворота в воображении, удивительной идеи.

Вижу, ты много об этом думал, но я уверен, ты мог бы достичь этого поистине творческого состояния и по-прежнему писать об Артуре, возможно, на каком-то более глубоком подсознательном уровне. Думаю, в некотором смысле было бы трудно не сделать этого.

Да, это правда, Шон.