Я, Шон, всегда я – даже когда это какой-либо персонаж, это всегда замаскированный я. Первая строка отчасти взята из стихотворения «Испанская дама», которое я написал в прошлом году и начинается так:
Господи, ты начинаешь говорить, как мой психотерапевт.
Да, иногда. Помню, как пару лет назад, когда я жил в Лос-Анджелесе, мой друг Томас Хаусиго, художник, имевший дело со всевозможными травмами, предложил сходить на прием к женщине, которая практикует соматическую терапию. Знаешь, что это такое?
Да, это терапия, базирующаяся на идее, что травма застревает в теле, – что-то в этом роде. Для меня все это звучало слишком уж по-лос-анджелесски, но я был готов пробовать все что угодно – как ты знаешь. Итак, я пошел и увидел красивую, очень спокойную женщину – забыл ее имя. Для начала она обсудила со мной все эти глубинные вещи – Артура и так далее, – а затем попросила лечь на диван. Она укрыла меня одеялом, и я почти сразу впал в крайне расслабленное состояние. Это было прекрасно, правда. Затем она провела меня через мое тело и спросила, где зарождаются ощущения, и я ответил, что в желудке. Она попросила меня сосредоточиться и описать это чувство. В тот момент ощущение в моем животе напоминало блаженство, причем неуклонно нарастающее, о чем я ей и сказал. Я был в каком-то трансе, и сказал ей, что очень счастлив, и еще сказал, что чувствую своего рода эйфорию.
Тогда она велела мне продолжать концентрироваться на этом ощущении в животе, прочувствовать его, и тут я очень отчетливо ощутил, как на моем животе проявилась буква «А», что было очень странно. Я поделился этим с врачом, и она сказала: «Хорошо. Просто думай о ней». Тогда я предположил, что буква «А» означает «Артур», и терапевт ответила: «Просто сосредоточься на этой букве». Так я и сделал и внезапно сказал: «Нет, „А“ значит не „Артур“, „А“ значит „агония“», и, как только я это понял, меня сотряс прилив ярости. Он был невероятно сильным, все мое тело буквально колотило от ужасной злости. Просто безумие. А она только говорила: «Вот так. Вот так!» А я плачу, дрожу и рычу от ярости. Это было нечто.
Может быть. Но я вот что хочу сказать: никогда не знаешь, что хранишь внутри.
Совершенно не понимаю, зачем я рассказал тебе эту историю. Ты и вправду как психотерапевт!
Черт, нет!
Да, и я хочу сказать, что песня «Carnage» не просто о бегстве от прошлого, а скорее о явном стремлении к своего рода экстазу. Во втором куплете двое беглецов видят такой образ:
Ну то есть может показаться, что вся пластинка посвящена уходу, скажем, в духе Джимми Уэбба, но на самом деле она о прибытии или, может быть, о трансформации – о некоем переходе из одного состояния в другое. О том, как все начинается в одном месте, а приходит в другое. В большинстве песен, кажется, так и происходит – они разделены на две части неким событием. Мне кажется важным как-то обозначить это на личном уровне.
Ну, мы много говорили об этой концепции, о том, что страдание по своей природе является главным двигателем перемен и что оно каким-то образом дает нам возможность переродиться, надеюсь, в кого-то лучше. Что Бог посылает нам ужасные, разрушительные испытания, чтобы мы могли переродиться. Это не те перемены, к которым стремимся мы сами. Скорее, они происходят через повреждение или полное уничтожение нашего прежнего «я».
