Вера, надежда, резня полностью

Интересная мысль, я понимаю, о чем ты. Но также существует опасная и соблазнительная идея жить на грани, и этому, по моему мнению, нужно сопротивляться. В этой мрачной точке скорбящий может ощутить близость к тому, кого он потерял, и от этого трудно отказаться и вернуться к нормальности. Этот особый вид горя отупляет и, не знаю, разрушает, и можно остаться в этом состоянии навсегда. Я и Сьюзи чувствовали это внутри; на некоторое время нас будто зомбировали.

Не хочу быть неправильно понятым, но порой возникает своего рода болезненное поклонение утрате. Нежелание ступать за границы боли, потому что боль – это место, где находится тот, кого ты потерял, а следовательно, место, где есть смысл.

Почти все, что связано с горем, – такое скользкое и ненадежное. И потенциально опасное.

Да. Мне кажется, пандемия сделала нас всех очень уязвимыми. В начале карантина мы ощутили нечто, что нас объединило, но оно же и отдалило нас друг от друга. Для многих, по-моему, все это оказалось слишком сложным.

Да, это крайнее противоречие – коллективный опыт, в значительной степени определяемый изоляцией.

Это было похоже на то, что я чувствовал, когда потерял Артура. С одной стороны, я ощущал себя каплей в море человеческих страданий, но в то же время оказался совершенно одиноким, словно гибель Артура оставила на мне клеймо. Этот экстремальный парадокс может показаться каким-то безумием. Я никогда не испытывал такого одиночества. Фактически ты становишься недосягаемым для помощи – тех добрых чувств, которые испытывают к тебе люди. Со Сьюзи происходило то же самое. Мы были друг у друга, но иногда мы были порознь. Мы были вместе, но, по сути, одиноки.

Это, наверно, совсем выбивает из колеи, когда все, что принимал как должное и считал правдой, сотряслось до основания.

Помню, однажды я лежал без сна в постели рядом со Сьюзи и чувствовал, как горе с ревом бьется в моем теле, а отчаяние сочится из кончиков пальцев. В отчаянии я взял руку Сьюзи и почувствовал такой же сильный разряд электричества. Это было так осязаемо. И ведь о физической стороне горя вроде бы нечасто говорят. Мы склонны рассматривать его как эмоциональное состояние, но это еще и жестокий разрушительный удар по организму. Очень сильный, порой смертельно опасный.

Да, и, когда погружен в скорбь, ты не видишь настоящего утешения от людей, постоянно твердящих, что время лечит. Но я отчетливо помню, как проснулся однажды утром, наконец-то выспавшись, и подумал: все будет хорошо. Как будто что-то незаметно изменилось. С тобой было так?

Ну, сперва не было ничего, кроме темноты, но со временем я и Сьюзи начали видеть что-то вроде маленьких лучиков света. По сути, это было сострадание людей, с которыми мы встречались. Мы прочувствовали доброту окружающих. Их заботу. Знаю, это прозвучит плоско, может быть, даже наивно, но я пришел к выводу, что мир вовсе не так уж плох: то, что мы считаем злом или грехом, на самом деле является страданием. И миром движет не зло, как нам часто говорят, а любовь, и, несмотря на все горе, а может, вопреки ему, люди в своем большинстве просто добры. Думаю, мы со Сьюзи инстинктивно поняли, что нам нужно двигаться навстречу этой силе любви, иначе мы погибнем.

И это главный мотив создания «The Red Hand Files»?

Это главный мотив во всем, что я делаю. «The Red Hand Files» – это попытка что-то вернуть миру. Это наглядное подтверждение ценности человеческого бытия. Каждый мой ответ говорит: «Я имею значение. Вы имеете значение. Мы все имеем большое значение». Может быть, «The Red Hand Files» заслуживают отдельного разговора?

Ага, давай оставим это на потом… Интересно, связан ли твой нынешний, крайне интенсивный ритм работы со смертью Артура? Не является ли для тебя работа своего рода спасением, или, может, это слишком сильное слово?

Да, именно так, работа – это форма спасения.

Как думаешь, сейчас у тебя есть еще большая потребность сочинять песни?