Это забавно, потому что я помню, как разговаривал с тобой несколько лет назад и ты сказал, что теперь, когда стал старше, рок-н-ролл сопряжен для тебя с неловкостью. А вскоре после этого ты собрал Grinderman!
Ха! В Grinderman я бесстыдно и дерзко обращаюсь к самым проблемным аспектам нашей природы – в частности, к гипермаскулинности. И, несмотря на это, насколько я мог судить, Grinderman понравился как мужчинам, так и женщинам.
Каков был изначальный замысел?
Это был анти-рок-н-ролл, извращенный эксперимент. И хотя песни были энергичными и оставались в рамках жанра, мне кажется, нам удалось избежать типичных рок-н-ролльных клише. Мы хотели показать, что можно по-прежнему создавать убедительную, противоречивую и оригинальную музыку, используя традиционный инструментарий рок-н-ролла.
Это тоже было слишком, особенно тематика. Я имею в виду «No Pussy Blues»…
Да, Grinderman обратились к некоторым любопытным поэтическим идеям – например, раздраженная чувственность музыки. В смысле, концерты Grinderman были поистине удивительными – яркими, вызывающими и глубоко тревожными. Если честно, это было даже слишком тревожно в эротическом плане, чтобы быть гипермужским. Мне очень нравилась какая-то мрачность сексуальных тем.
Помню, мы были в студии Марка Нопфлера в Чизике, и Джейсон Пирс из Spiritualized зашел потусоваться. Мы поставили ему «Worm Tamer» – высший образец гриндермэновского неутомимого сексуального безумия, – и он послушал ее и сказал: «Вы хоть понимаете, какой это пиздец!» Мы были очень рады это услышать, особенно от Джейсона.
У «Worm Tamer», как бы это сказать, весьма интересный текст.
Да, пожалуй, эта песня сочится сексом больше, чем другие, когда-либо записанные. Она похожа на живопись Эдварда Мунка под амилнитритом. Экстремальный коитальный кошмар! Но после второго альбома мы с Уорреном подумали, что исчерпали это направление рока, по крайней мере на данный момент. После этого наша музыка двинулась в другую сторону.
Я всегда чувствовал, что в Bad Seeds присутствует непоколебимая мужественность старой школы.
Да, это определенно есть.
Когда я брал у тебя интервью на сцене «Раундхауса» в 2009 году по поводу выхода романа «Смерть Банни Манро», ты сказал, что большинство мужских шуток в книге подслушал у парней в автобусе, на гастролях.
Подозреваю, что я просто пытался переложить вину на других. В основном я срисовал собственные низменные импульсы. Для этого не требовалось слишком сильно напрягать воображение. Но ты прав, сдерживающих факторов в туре очень мало, – это уж точно.
В сущности, это группа мужчин, едущих на работу.
Ну, в нашем случае – да. Знаешь, одно время мы считали нашу музыку исключительно мужской, – по крайней мере, я так считал. Но теперь все иначе.
О, да? Расскажи поподробнее.
Я думаю, с годами музыка сделалась более женственной в традиционном смысле этого слова. Она стала заботливее, уязвимее, эмпатичней. Не то чтобы раньше всего этого не было, но многие сегодняшние песни кажутся, не знаю, щедрее.
Да, но в группе никогда не было женщины-музыканта.
Что ж, как ни странно, мы пригласили клавишницу Карли Паради, которая должна была играть в туре «Ghosteen». Она замечательный музыкант. Карли пробыла в Bad Seeds полтора года, выучила все песни – и, скорее всего, знает их лучше, чем мы все, – но никогда ни с кем лично не встречалась из-за пандемии. Но мы взяли ее в группу, потому что она казалась лучшим кандидатом для этой работы. Она выделялась энергичностью на фоне остальных претендентов.
Очень жаль, что вам так и не удалось поехать в тур «Ghosteen».
Да, это удручает, правда. Я чувствовал, что мы с этим материалом просто башню снесем. Мы понимали, что нащупали что-то особенное в туре «Skeleton Tree». Что-то, на что наткнулись случайно, некую экстремальную связь. У нас не было никакого плана или чего-то подобного. Мы получали удивительный отклик от зрителей. Вечер за вечером он перерастал в неистовство, как будто публика чего-то отчаянно жаждала.
И чего она, по-твоему, жаждала?
Смысла. Она жаждала смысла.
Чтобы музыка обрела смысл?
Нет, чтобы смысл обрела их жизнь.
