Помню один случай: я был совсем маленьким, лет пяти или шести, и лежал в постели между матерью и отцом. Каждое утро я забирался к ним и разговаривал о разных вещах; это было мое время наедине с ними, пока братья и сестра спали. Отец только что вернулся из какой-то поездки и сказал, что на пианино лежит для меня подарок. Это была огромная книга с картинками под названием «Дерево сказок» – народные сказки и басни со всего мира, некоторые совершенно сюрреалистические, жестокие и грустные. В ней были красивейшие иллюстрации, и, оглядываясь назад, я думаю, что эти картинки из книги каким-то образом на меня повлияли. Помню, я лежал ночью в постели и видел, как странные образы и существа из книги проходят перед закрытыми глазами. Все они были наполнены смыслом.
Каждая глава «Дерева сказок» была веткой дерева, а каждая история – гнездом на этой ветке, и, рассказывая это сейчас, я понимаю, что использовал тот же самый образ в «Spinning Song» с «Ghosteen». Знаешь, даже сейчас для меня этот образ имеет силу. Я дорожил книгой, читал и перечитывал ее много лет, и пересматривал ее в подростковом возрасте, и даже использовал некоторые иллюстрации для разворота конверта первой пластинки
Еще была семейная Библия, у бабушки в Мельбурне, и, когда мы приехали в гости, я обнаружил книгу в одном из шкафов. Опять же, я был очень юн, и картинки меня очаровали. Я долго сидел на краю кровати в бабушкиной спальне, просто рассматривая иллюстрации. У них, ярких и загадочных, была своя притягательность, а еще мне казалось, что и Библия, и «Дерево сказок» хранят тайное знание. Уверен, для развития воображения важно было и то, что это был мой собственный опыт. Я хочу сказать, эти впечатления прочно закрепились в моей душе как отпечаток меланхолического воспоминания. Наверное, в детстве у тебя тоже были такие книги, верно?
Это верно. На самом деле меня всегда больше привлекала живопись, чем литература. Живопись была моей темой.
Правда? Я многое беру от изобразительного искусства. Думаю, оно дает мне больше энергии. Оно более инстинктивно.
Более естественно, в моем характере.
Рисовал грубые фигуративные картины – по правде сказать, большие, плоские, композиционно неуклюжие вещи. В то время мне нравились работы Алана Дейви, шотландского художника, о котором, похоже, почти забыли. Он писал большие, духовные, символические картины – я считал их очень сильными. Также, конечно, мне нравились Сидни Нолан и Бретт Уайтли. Хотя в художественном колледже я учился всего пару лет. Меня выгнали со второго курса. Говорили, что моя голова была где-то в другом месте; думаю, имелся в виду рок-н-ролл.
На самом деле нет. Я очень хотел стать художником. Но так вышло, что я еще и пел в рок-группе. Полагаю, в глазах руководства колледжа это делало меня несерьезным.
Ну, я пришел туда из обычной средней школы для мальчиков, где на любого, кто интересовался искусством, смотрели с некоторым пренебрежением и подозрением. Так что поступление в художественный колледж дало мне чрезвычайную свободу. Я уже кое-что знал о живописи. В школе я увлекался историей искусств, изучал альбомы репродукций и ходил по галереям, но когда поступил в художку, словно попал в другой мир. Надо мной взяли шефство ребята постарше, третьекурсники, и мы вечера напролет сидели в пабе и беседовали об искусстве, в основном о живописи и художниках. Меня очень интересовало то, чем занимались эти студенты, а они давали мне советы насчет моих занятий. Очаровательные, убежденные эксцентрики, совершенно бескомпромиссные. У них было обостренное отношение к миру, эти студенты говорили о живописи с таким знанием и страстью. Помню, я чувствовал с ними родство и думал: вот кем я хочу быть. Я хочу быть художником. Я хотел посвятить свою жизнь этому странному, интровертному, всепоглощающему делу. Я хотел быть художником.
