Честно говоря, иногда при мысли о «The Red Hand Files» у меня возникает что-то вроде головокружения. Я думаю: какого черта я пишу девушке, склонной к суициду, о том, как ей побороть депрессию от одиночества? Это кажется просто нелепым. Какая самонадеянность – по какому праву? Но потом я говорю себе: она же обратилась ко мне с надеждой, и, если я отвечу, возможно, она не будет чувствовать себя такой одинокой. И я отвечаю. И вдруг все это оказывается нормальным. Вот и все, и, знаешь, это полезно не только для нее, но и для меня.
Да, теперь я уже вполне свыкся с этим ощущением, будто ступаю в неизведанное. Пожалуй, я научился доверять дискомфорту, сигнализирующему, что впереди нечто важное, что грядут перемены. Похожее головокружение я испытываю, когда пишу строчку песни, которая на первый взгляд кажется очень плохой, но продолжает меня притягивать. Подобные вещи часто являются движущей силой прогресса.
«The Red Hand Files» изменили мою жизнь. Хорошо это или плохо, но они стали тем каналом, который позволил мне выйти за пределы собственных ожиданий относительно того, что значит быть рок-певцом или кем бы то ни было. Они освободили меня от самого себя.
Да, наверно. В извращенной природе этого эксперимента определенно есть что-то такое, что меня очень привлекает. Я не могу это объяснить, потому что на каком-то уровне это не имеет смысла, если только не читать вопросы, которые задают мне люди. Тогда все преображается. Эти письма своим доверием и открытостью подтвердили важность проекта. Раздел вопросов, доступ к которым есть только у меня, невероятно волнующий. Это целая книга печали – живая и непричесанная. Трудно обсуждать это, не имея представления о природе этих вопросов. Я мог бы послать тебе несколько, и ты поймешь, о чем я.
О боже, как я ненавижу этот вопрос!
Мне не нравится заложенный в нем смысл. Подразумевается, что молодой Кейв в каком-то смысле будет презирать старшего, но я не думаю, что обязательно должно быть так. Вероятно, было бы по-другому. Если бы Ник Кейв из прошлого взглянул на Ника Кейва нынешнего и обнаружил, что тот все еще занимается примерно тем же самым, он, честно говоря, был бы потрясен. И не без причины.
Как и все мы, Шон, я был в пути, а в пути должны случаться перемены, иначе какой смысл вообще куда-то отправляться? Оглядываясь назад, могу сказать, что отчасти это связано с избавлением от юношеской глупости. В этом и есть зрелость, но я также думаю, что при всем том мне удалось сохранить стержень, потому что многие вещи, которые я открыл и полюбил в молодости, отрочестве или даже в детстве, я до сих пор ношу с собой. Они остаются моим краеугольным камнем.
Он как-то связан с красотой и печалью. А может быть, с близостью одного к другому. Что-то вроде того. И я помню, как чувствовал это, будучи ребенком.
Мне трудно объяснить, но это как-то связано с особым представлением о красоте. И с потребностью видеть – своего рода вуайеризмом, – а также с организацией мира в образах.
Ну, например, я всегда любил изобразительное искусство, искусство повествовательное и символическое, особенно живопись. И конечно же, я пишу в основном повествовательные песни, используя яркие образы. Кажется, я познаю мир визуально, через истории, символы и метафоры. По сути, все сводится к тому, чтобы разглядеть образную природу вещей. Именно так я воспринимал мир с детства. Именно так я пишу песни – как серию выразительных образов, порой жестоких, но чаще всего печальных. А Уоррен, например, мир слушает.
