Вера, надежда, резня полностью

Да, и еще есть огромное полотно Пьера Пюви де Шаванна «Усекновение главы Иоанна Крестителя», которое висело у входа в Национальную галерею Лондона, когда я впервые там побывал. Раньше я сидел перед этой картиной часами. Не знаю почему, но она все время меня манила. Я даже не уверен, что это действительно хорошая картина, но что-то в ней мне запомнилось. Я написал песню «Mercy», когда этот огромный холст возвышался над моей головой. И я не уверен, что эта песня такая уж замечательная. Но эти работы даже в пору моей юности возымели какое-то мистическое влияние, которое, я думаю, выходило за рамки самого искусства.

Они имели над тобой мистическую власть?

Да. Очень похоже на стихи Хуана де ла Круса, или на странные эротические сочинения Терезы Авильской, находящиеся за чертой поэзии, или на Уильяма Блейка, Блаженного Августина. У этих стихов есть скрытая цель, это не просто замечательные произведения искусства. Они служат божественному и становятся ступенями к духовному опыту. В молодости я, конечно, не смотрел на вещи с этой точки зрения, но тем не менее испытывал необыкновенный интерес к этим образам.

Пожалуй, это не те образы, которые привлекают большинство молодых студентов-художников. Может, что-то в твоем воспитании давало уверенность в том, что ты можешь отличаться от других и даже противопоставлять себя им?

В молодости меня определенно волновали вещи, расходившиеся с тем, что происходило в среде, внутри которой я существовал. Это уж точно. Я обожал это несоответствие, возникавшее, когда я делал что-то, что не соотносилось с тем, как было принято. Так что в этом отношении я был настоящим бунтарем. Я хочу сказать, что The Birthday Party, несмотря на всю хаотичную природу, не боролись против истеблишмента и не были политическими радикалами. Как группу нас не волновало устройство мира в целом, и мы не хотели бросить вызов существующему порядку. Нам было важнее взбудоражить собственное сознание, состояние ума – мы были больше увлечены хаосом, чем анархией, если можно так выразиться. Для меня речь всегда шла о природе человеческой души, а не о проблемах общества.

Ты не думаешь, что последнее влияет на первое?

Да, но я также думаю, что состояние души можно рассматривать и отдельно от ситуации, в которой находится человек.

Я не думаю, что моя задача как автора – просвещать людей об общественных проблемах. Я никогда не считал себя наставником или учителем. Есть много музыкантов, которые справляются с этой задачей куда лучше, хотя я абсолютно уверен, что следовать советам рок-звезд в вопросах политики – плохая идея. Более того, мне кажется, что рок-музыканты в этом смысле – вообще последние люди на Земле, которым стоит доверять. Возможно, это было одной из причин, почему в Великобритании восьмидесятых годов мы чувствовали себя аутсайдерами. Мы приехали сюда, когда страной управляла Тэтчер, и всех очень возмущала текущая ситуация, но к нам, австралийцам, это не имело реального отношения. Нам, например, нравились The Pop Group, которые в каком-то смысле были политическими экстремистами, но нас больше привлекал интуитивный хаос их музыки. Мы были друзьями, но наш хаос не был похож на их.

Да, и это было заметно в вашей музыке. Можешь ли ты сказать, что ты все еще в какой-то степени оппозиционер?

Думаю, нам следует с осторожностью относиться к слову «оппозиция» или, по крайней мере, к тому, как мы его используем. Быть оппозиционером ради удовольствия подразнить гусей, безусловно, бодрит, но для меня дело в другом. Я считаю, что оппозиционность может быть своего рода стратегией выживания, способом разрушить чужие предубеждения. И способом сохранить свое искусство живым. Как и в остальном, все дело в свободе – свободе сознательно идти наперекор требованиям публики. Художник должен быть подвижным, он не может быть стеснен ограничениями, даже собственными. Он остается верным лишь тому, куда ведет его сердце, даже если на повестке стоит нечто противоположное.

Свобода, которая приходит с непрерывным движением вперед, с приверженностью творческому риску и переосмыслению?

Да, и, как я говорил ранее, в этом смысле новый альбом мне кажется свободным. Хотя работать над ним было нелегко, сейчас он выглядит состоявшимся и абсолютно самостоятельным. Чем больше я об этом думаю, тем больше вижу здесь связь с пандемией.

Каким именно образом?