Так и произошло, главным образом потому, что старшие ученики научили меня многому о мире – усердно работать, жить за рамками обычных ограничений и находить свой собственный голос.
Да, Анита училась на первом курсе в другом художественном колледже и была просто не от мира сего, чрезвычайно талантливая, невероятно красивая и полная жизни. Никогда не встречал никого подобного ей. Мы проводили дни, вместе мастеря что-то, рисуя и просто впитывая мир и друг друга. Это были невинные, ослепительные дни. Мы оба быстро чему-то учились. Мы дружили с Тони Кларком, одним из преподавателей колледжа Праран: он замечательный, в некотором роде аутсайдер и по сей день остается в профессии. Он познакомил нас со всем тем, что находилось за пределами традиционного художественного образования: де Кирико позднего периода, Альберто Савинио[21] и искусство аутсайдеров, а также замечательные кошачьи портреты Луи Уэйна, и Пьер Клоссовски[22], и шокирующие рисунки трупов у Леонардо. А еще были книги: Гюисманс, Батай и Стриндберг. Это был такой дикий, яркий год или два в моей жизни, прежде чем все запуталось и приняло мрачный оборот.
Исключение из колледжа стало для меня катастрофой. Я бросил рисовать и с головой ушел в музыку и во все, что мог предложить рок-н-ролл: я начал всерьез писать песни, искать свою сценическую манеру, ездить на гастроли и делать себе имя. Но, несмотря на это, глубоко внутри я действительно всегда хотел быть только художником. Как ни странно, я всегда чувствовал, что занимаюсь не своим делом. Это не синдром самозванца, просто музыка не вполне моя форма выражения.
Ну, это не значит, что я не благодарен за все, что дала мне музыка, или что она не позволила мне раскрыться, осознать, что именно музыка, пожалуй, самое загадочное и чистое из всех искусств. Просто я всегда чувствовал, что обладаю иным восприятием – этакой визуальной связью с миром, недоступной для многих музыкантов, с которыми я знаком. Я же часто бываю озадачен и благоговею перед тем, как глубоко мои друзья-музыканты понимают звук, то есть музыку.
В то время я любил все, особенно живопись. Ван Гог, Эль Греко, Гойя, Мунк, обнаженные Ренуара. Я любил Пьеро делла Франческу, Стефана Лохнера, Родена и Донателло. А еще Тициана и Рубенса; Оскара Кокошку и Эгона Шиле. Мне нравилось ходить в Национальную галерею в Мельбурне и узнавать там работы, способные поразить, потому что в них заключена душа художника. Это прекрасная, странная, почти извращенная идея – создать слепок внутреннего мира, нарисовать его красками и повесить в раме.
Было три главных религиозных произведения, оказавших на меня огромное влияние, и я по сей день ими восхищен. Первое – «Распятие» Грюневальда, которое я видел, когда был подростком. Это довольно ужасающая картина, картина пытки, которая так расходится с тем безмятежным образом Христа, представлявшимся мне в дни, когда я был певчим. Это была моя тайна: страдающий Христос.
Вторая – «Пьета Ронданини» Микеланджело. Это его последняя, неоконченная скульптура, где он проникает буквально в саму суть Христа. Вся высеченная фигура шокирующе человечна. Я часто вдохновляюсь этой работой, поскольку в процессе репетиций в студии отточенное стихотворение может быть как бы расщеплено до своей духовной сути.
Наконец, есть скульптура Родена из гипса, ткани и дерева «Христос и Магдалина», где обнаженная страстная Магдалина обвивает распятого Христа. В молодости я видел эту работу в каталоге, а когда я увидел ее воочию, в Музее Родена в Париже в начале восьмидесятых, она меня просто поразила. Это было так мучительно, чувственно и печально. В каком-то смысле этот образ является духовным сердцем альбома «The Boatman’s Call».
