Знаешь, мы часто твердим о важности искусства, о том, что искусство – значительнейший вид человеческой деятельности, наше величайшее достижение, самое лучшее, что мы можем предложить миру, и все такое. Раньше я иногда злился на Аниту за то, что она как бы растратила впустую свой потрясающий талант, потому что не проявляла себя и была недисциплинированной. Но теперь… даже не знаю. Я очень много об этом думаю. И мне очень стыдно, честно стыдно. Я представляю Аниту на той вечеринке, как она говорит о любви к своему мальчику всем этим буйным детям, которые слушают ее раскрыв рот… Боже, я не знаю, какой была жизнь у этих детей, но только подумай: нет ничего более великого, чем этот мощный инстинкт заботы. Анита обладала глубочайшей добротой – вот что я пытаюсь сказать, – она была просто уникальным человеком. Мне так жаль, что она ушла.
Ой, извини, Шон, я слегка опоздал. Только что закончил записывать в «Зуме» беседу с Миком Харви о компиляции «B-sides & Rarities», которая скоро выйдет. Поклонники задавали свои вопросы. Беседа прошла прекрасно, но вопросы, которые они присылали, были, по меньшей мере, каверзными. Замечательные люди мои фанаты, просто лучшие, но они такие хулиганы.
Например: что бы ты хотел сказать Мику сейчас, когда вы уже не играете вместе?
Я сказал Мику, что сожалею о том, как я с ним обошелся, когда он уходил. Думаю, тогда я был жесток.
Ну, группа была раздробленной и совершенно неработоспособной. Мик просто должен был уйти – в этом ни у кого не было сомнений, особенно у него самого! Он все время чертовски злился, особенно когда выпьет. Но опять же, это понятно: он дошел до предела, а я тогда тоже был крайне раздражен. Я очень сблизился с Уорреном, как в дружеском, так и в профессиональном плане. А в группе мы все тогда откровенно не разговаривали. Не было менеджера, и царил, можно сказать, закон джунглей. Не было никаких общих сходок, никто не обсуждал проблемы, была только масса очень злой, неконтролируемой энергии и междоусобная борьба. Этому нужно было положить конец. Когда Мик позвонил мне и сообщил, что уходит, я даже не попытался уговорить его остаться.
Вероятно, недоумевал, зачем это я извиняюсь публично!
Разговор получился очень теплым и трогательным, по крайней мере для меня. Я обожаю Мика. Мы с ним полные противоположности, но вместе мы прошли через разное, создали много замечательной музыки. Мне показалось уместным хотя бы упомянуть, что я сожалею о том, как с ним обошлись, и о своей причастности к этому.
Ну, я не могу представить себе кого-то, кто вообще ни о чем не сожалеет, если только он не ведет жизнь, как говорится, безо всякого исследования[26] или молод, что часто означает одно и то же. Так что да, я сожалею. Конечно, сожаление само по себе не является чем-то плохим. Обычно это индикатор определенного самосознания, внутреннего роста или пройденного пути.
Но вернемся к разговору с Миком. Хотя я очень закрытый человек, так сложилось, что я веду публичную жизнь и мало что могу утаить от общественности. Какие бы факторы ни сдерживали меня раньше, со временем они исчезли. В этом заслуга «The Red Hand Files». Они задали некий постоянно повышающийся уровень откровенности. Это меня изменило.
Ну, долгое время я чувствовал себя скованным рамками традиционного музыкального интервью. Я хотел увести разговор от музыки, направить его в другое русло. Я понятия не имел, где и как это сделать, просто чувствовал, что есть что-то, о чем мне негде поговорить. Потом погиб Артур, и это все изменило. Люди начали писать мне настоящие бумажные письма, большинство из них были адресованы просто: «Нику Кейву, Брайтон». И что самое интересное, это были не просто письма сочувствия, а письма от людей, которые сами кого-то потеряли. Часто они начинались с фразы: «Я знаю, через что вы проходите. Со мной было так же», а затем рассказывали свою историю. Очень сильные письма были, ведь людям нужно было рассказать свою историю так, чтобы ее услышал кто-то другой. Я понятно говорю?
