Да, ты верно подметил, так и есть. Большую часть времени я понятия не имею, что делаю. Это почти всегда чистая интуиция, само собой. Но я строго придерживаюсь первоначального замысла, первичного импульса – того, что можно назвать божественной искрой. Я верю в нее. Я ей доверяю. Я следую ей. Эта книга и то, как мы работаем над ней, тому подтверждение. Это то, что обретает жизнь прямо на наших глазах. У меня нет четкого представления о том, что мы делаем в данный момент, и я не уверен, что оно есть у тебя. Словно мы с тобой на пороге открытия. События разворачиваются. В этом состоянии дискомфорта, неопределенности и авантюры может получиться откровенный и обстоятельный разговор. Вот так все и работает.
Вначале большинство людей не понимали, что я задумал. Но я уже говорил: тогда я и сам этого не понимал. Пошли первые вопросы, и большинство из них были о музыке. Кто ваш любимый певец? Что вас вдохновляет? Каков Бликса Баргельд в личном общении? Все в таком духе. Это были не те вопросы, на которые мне было интересно отвечать, поэтому в своих ответах я начал выходить за рамки того, что обычно ожидают от рок-певца. Я стал писать о личных проблемах, которые повлияли на мою жизнь, и в частности о смерти сына. Это побудило людей задавать вопросы иного толка, и не просто задавать, но и делиться собственным опытом. Я очень впечатлился – хотя бы в плане амплитуды и остроты возникших чувств. Довольно скоро вопросы начали меняться, и все стало намного страннее.
Элвис.
Да, и более того. Я внезапно обнаружил, что говорю с людьми о том, о чем говорить едва ли вправе. Знаешь, очевидно, что я никакой не психолог, не общественный деятель и не политический мыслитель, но у меня есть особый взгляд на мир, и кто-то, похоже, находит этот взгляд интересным и даже полезным. Для меня это странным образом стало освобождением.
Думаю, кардинально поменялись мои собственные ожидания насчет моей роли – как музыканта, художника и человека. Я уже говорил: вначале я действительно понятия не имел ни о том, что делаю, ни о профессиональных последствиях этого, ни о том, насколько глубоко это повлияет на мою жизнь. Но формат стал таким открытым и доверительным, а вопросы такими прямыми и откровенными, что пути назад уже не было. Это просто потрясающе. Сейчас я пришлю тебе кое-что от женщины из Фримантла, которая написала мне на прошлой неделе, и это поможет объяснить, что я имею в виду. Просто удели этому немного времени. Я перекину тебе ее мейл, а потом перезвоню.
Ник, мой двадцатилетний сын умер от передозировки пять месяцев назад. Он был красивым чутким мальчиком, изучал классическое фортепиано в Академии исполнительских искусств Западной Австралии и хотел стать виртуозным пианистом. Он всегда был тревожным ребенком, и я очень за него переживала. Меня терзает чувство вины, и у меня тяжелое посттравматическое нервное расстройство из-за травмы, вызванной его внезапной кончиной. Он два года ничего не употреблял, и его дела шли очень хорошо. Он был таким добрым, таким чутким, таким сострадательным. Все просто ошарашены. Я знаю, что вина – это часть горя. Как вы со Сьюзи справились с этим? А с травмой?
Вот стихотворение, которое я написала о его смерти. Я попыталась передать шок и пустоту.
