Надежда на то, что незримое присутствие ушедших – это не просто самообман. И как я уже говорил, Шон, это сверхъестественная вещь. Не знаю, как у тебя, а у меня рациональность постоянно борется с той моей частью, что чутко реагирует на проблески потустороннего. Конечно, я знаю, что здесь не может быть никаких четких доводов. В распоряжении моего рационального «я» имеется все оружие, все большие пушки – разум, наука, здравый смысл, нормальность, – а другое «я» может положиться лишь на догадки и таинственные намеки. Тем не менее мне кажется, что полностью отвергать нечто за пределами разума – по меньшей мере, однобоко. Ты так не думаешь? Я хочу сказать, что не доверяюсь этим чувствам слепо, но все же храню надежду. Именно так я решил прожить свою жизнь – в неопределенности, оставаясь открытым божественной природе мира, независимо от того, реальна она или нет. Я верю, что это придает моему существованию, и особенно тому, чем я занимаюсь, смысл, энергию, огонь, и это превосходит все то, что может предложить рациональность.
Артур – напоминание о том, что мне на самом деле не обязательно подчиняться правилам, которые установил этот мир, потому что сам мир кажется хаотичным, случайным и, как бы это сказать… безразличным к любым правилам. Когда я призываю Артура и чувствую его рядом как добрую силу, силу надежды, мне уже не надо бояться. Понимаю, как это звучит для многих, но это неплохая стратегия выживания – и скорбящие это знают. В большинстве своем знают.
Мне кажется, скорбящие, особенно те, кто потерял близких недавно, живут на пределе, вблизи смерти, в некоем поэтическом сумеречном измерении. Я говорю это не только потому, что сам временами обитаю там, но и потому, что в «The Red Hand Files» я снова и снова сталкиваюсь с одной и той же историей: «Я ощущаю его присутствие» или «Я вижу ее повсюду». Нам твердят, что подобные «ощущения», или намеки, – заблуждение, вызванное нашим отчаянием, или что так мы отрицаем тот факт, что смерть – последняя черта; или еще хуже: это, мол, следствие недостаточного интеллектуального развития. Да, мы знаем. Мы, черт возьми, все понимаем! Но эти чувства, какими бы неприемлемыми они ни казались рационалистам, реальны, добры и живительны и в некоторой степени служат мостиком к нормальному состоянию. Да, мы можем заблуждаться, но эти поэтические намеки возвращают нас к жизни. В этом отношении они так же реальны и правдивы, как и все остальное. Еще, пожалуй, это самое прекрасное и загадочное, что только можно себе представить. Отрицать или отвергать их – себе в убыток.
Ну, горе может завести некоторых людей в темноту, откуда они уже никогда не вернутся. Я часто такое видел. Из-за утраты человек зажимается, становится черствым, раздражается и злится на мир, ему сложно стать прежним. Ничто не в силах вызволить его из пропасти. Вдобавок я думаю, что отметать все духовные вопросы как простую чепуху – не выход. Ведь некоторые не приемлют религию категорически, видят в ней одно зло. Так можно отсечь все то хорошее, что в принципе может дать вера: утешение, помощь, искупление, общность с другими. Так можно остаться в пустоте – не всегда, конечно, но довольно часто. И тогда люди находят замену в других вещах: в трайбализме, в поиске идентичности, в политике, бог мой, в накопительстве. Посмотрите на наш славный светский мир, на что он похож сегодня. Мне кажется, секуляризм тоже возник вследствие ожесточения из-за утраты.
Я пытаюсь донести идею, что горе – это дар. Горе – это положительная сила. Если мы дадим горю выход, оно может превратиться в отчаянную, иногда мятежную энергию. Я использовал эту энергию во время «In Conversation», и, возможно, именно об этом говорил Эндрю.
В любом случае, отвечая на твой предыдущий вопрос, эти встречи были сырой, неоформившейся версией «The Red Hand Files». Было интересно выйти на сцену и дать представление, успех которого полностью зависел от вопросов, задаваемых публикой. Тем не менее под конец мне показалось, что это слишком похоже на рок-концерт, на шоу, каким бы странным и зыбким оно ни было.
