Бывает непросто. Возросли внимание и ответственность, равно как и ощущение, что все это может помочь, поэтому я чувствую себя обязанным сделать все возможное, чтобы ответить на вопросы. Я начинаю беспокоиться, если у меня нет времени, чтобы уделить им должное внимание. Существует также опасность ошибиться, и тогда все обрушится на мою голову. Иногда приходится ограничивать количество вопросов, которые я читаю за определенный промежуток времени, потому что это может быть утомительно и даже изнурительно. Но в целом, как практика в экзистенциальном смысле, они неоценимы. И вдобавок приносят мне настоящее счастье.
Некоторые действительно были недовольны. Им хотелось, чтобы я сохранил тайну – какой бы она ни была – и оставался неприкасаемым, отстраненным, как подобает, по их мнению, рок-звезде. Других злили некоторые мои ответы. Как я уже упоминал, они считали, что я не вправе говорить о некоторых вещах. Но в целом люди приветствовали «The Red Hand Files», и, что удивительно, их число вышло за пределы круга моих фанатов. Часто пишут те, кто незнаком с моей музыкой, и даже те, кого она вообще не интересует. Для них эти дискуссии интересны и даже полезны. Это очень приятно.
Всегда найдется тот, кто посчитает все это предприятие сомнительным, кто скажет: «Почему эта рок-звезда решила, что имеет право раздавать советы и разглагольствовать с умным видом на серьезные темы?» И в каком-то смысле будет прав: кто дал мне такие полномочия? За то время, что этим занимаюсь, я пережил немало кризисов уверенности в «The Red Hand Files», когда казалось, что моя затея провалилась. Но в итоге от всех сомнений меня спасают сами письма. Когда кто-то страдает – например, уволили с работы, или распался брак, или, может быть, кто-то потерял ребенка и хочет, чтобы я помог, возможно, в качестве последней меры, – я просто думаю: к черту недоброжелателей, и продолжаю свое дело.
Возможно. Я помню, как разговаривал с Эндрю Домиником об «In Conversation» и «The Red Hand Files» и был немного расстроен его ответом. Я думал, что делаю что-то ценное, а он сказал: «Чувак, ну у тебя же горе!» Как будто я спятил и вышел на публику поплакать в режиме реального времени. И возможно, он был прав, но не думаю, что дело было только в этом. Я пытался наладить отношения с аудиторией через взаимную уязвимость. Я хотел побудить зрителей задать мне вопрос, часто личного характера, или рассказать историю, которую я бы выслушал и ответил настолько честно, насколько мог. Иногда это срабатывало, и вечера получались очень сильными; в других случаях все выходило не так хорошо и в результате больше напоминало плохой стендап с музыкальной составляющей!
Но я продолжаю, что бы ни случилось. И в каком-то смысле Эндрю был прав, потому что, если бы не Артур, я не сделал бы ничего подобного. Моя скорбь дала мне безрассудную энергию. Она дала мне ощущение непобедимости и равнодушие к результату, некое бесстрашное доверие судьбе. Худшее уже случилось. Я до сих пор так себя чувствую.
Если вкратце, я чувствовал, что меня оберегает Артур.
Да, я чувствовал, что меня оберегает присутствие Артура, воображаемое или нет.
Да, я чувствовал, иногда очень осязаемо, что мы вместе, что он рядом и говорит мне: «Бояться нечего». Он стоял рядом со мной на сцене. Не знаю, поймешь ли ты, насколько это придавало мне сил.
Да, он меня оберегает, но он не ангел-хранитель. Артур – мой сын, и он погиб. Он живет за пределами моего видения, моего разума и за целым морем слез – может быть, как надежда или мечта.
О боже, Шон. Я не знаю. Он был просто замечательным ребенком… Мне так жаль… Я научился кое-как говорить об Артуре, но просто не в силах углубляться в эту тему.
