Черт, я не знаю, Шон, но после разговора с Уорреном я просто ошарашен тем, как мало я помню. Будто после того дня, когда погиб Артур, не было ничего. Вот я смотрю телевизор, и мне звонит Артур, я отвечаю, но это не Артур: это какой-то человек, который нашел его телефон, рюкзак и обувь в поле возле черной мельницы недалеко от Брайтона. Еще он сказал, что под скалой возле мельницы работает полиция. Мы паникуем и звоним в службу 999. Спрашиваем оператора, что происходит у прибрежных скал. В полиции нам ничего не говорят. А потом полицейские приехали к нам домой. Мы со Сьюзи стоим на пороге и видим, как подъезжает полицейская машина, как выходят детективы, как они направляются к нам. Их лица спокойны, и мы вдруг все понимаем. Полицейские входят на кухню и сообщают новость: наш мальчик упал со скалы, его тело в больнице, он мертв. В моей голове поднимается оглушительный рев, самый громкий шум в мире, у Эрла подкашиваются ноги, и Сьюзи его подхватывает – нарастает смятение – внезапный ужас. Потом вся эта опустошительная растерянность и шум в ушах. Затем я помню поездку в больницу, как мы идем по коридору, а после – ожидание, ожидание, ожидание. Потом нас ведут в какую-то пристройку, и мы видим тело Артура, накрытое простыней, он выглядит таким спокойным и красивым, у него на голове чистая белая повязка. Он был так похож на ангела. Артур всегда был таким жизнерадостным, полным беспокойного озорства, а теперь он был умиротворенным, красивее, чем мы когда-либо его видели. Он был мертв.
А позже я звоню Люку[27] и маме Сьюзи, моей бедной старой маме и моей сестре в Австралию – все приезжают. Появляется Люк, он пытается меня успокоить.
Но ведь так и было, верно?
Но, Шон, я мало что помню после этого, довольно большой отрезок времени. В основном я помню, как сидел на ступеньках заднего крыльца вдали от всех, курил и чувствовал во всем теле оглушающую боль, как будто некая чужеродная сила готова была вырваться из кончиков моих чертовых пальцев. Мне казалось, что мое тело вот-вот просто сдетонирует. Если я сделаю резкое движение, то взорвусь, настолько все мое тело было переполнено отчаянием. А потом я сижу рядом с кроватью, а Сьюзи лежит совершенно неподвижно в темноте, как камень, с закрытыми глазами, и я твержу: «Я здесь, детка, я здесь», но на самом деле меня там нет, меня вообще нет, я разбит на миллион гребаных осколков, где-то там, повсюду.
Итак, на днях, когда ты спросил меня, что происходило примерно в то время, я просто не знал. Все поглотила та ночь, та великая уничтожающая сила, поэтому я не помню ничего. Прошли дни, недели, месяцы – не знаю. Ты спросил, а я подумал: «Почему я ничего этого не помню?» Например, когда я снова вернулся в студию, чтобы доделать «Skeleton Tree»? А когда мы с Эндрю Домиником снимали фильм? Но если не считать череды воспоминаний об ужасе тех нескольких недель после смерти Артура – выбор гроба из каталога, истеричные, плачущие друзья, коронерское дознание, тело Артура в похоронном бюро после вскрытия и гнетущие похороны, – такое ощущение, будто нашу жизнь спустили в чертову яму. Все наши жизни.
Ну, да хрен с ним, вчера вечером я позвонил Уоррену и расспросил его. Он все помнит: все это время он был у меня дома, и ему очень хотелось об этом поговорить. Он даже сказал в конце: «Я очень рад, что мы наконец-то поговорили». Ну, то есть он просто помог мне вспомнить разные вещи. Он мне их вернул.
Уоррен все это время говорил мне: «Я рядом, если тебе что-нибудь понадобится или ты захочешь о чем-то поговорить. Я рядом». Но сам он никогда бы не начал этот разговор: слишком тяжело, просто непонятно, как вести беседу. Хотя я постепенно стал понимать, что людям полезно немного узнать о том, что чувствуют скорбящие. Всегда есть сомнения, потому что это кажется бестактным, но иногда скорбящим нужна поддержка, чтобы высказаться. Они склонны к молчанию, потому что беспокоятся о том, как их горе воспримут другие. И это молчание становится привычкой, но оно угнетает, оно давит. Как бы то ни было, Уоррен всегда был рядом. Мы просто мало об этом говорили. Никто из нас не знал, как приступить.
