Да, Уоррен сказал мне, что для них это было по-настоящему странное время; обычно же я всегда приходил в студию подготовленным, со всеми заметками и так далее. Но в тот раз у меня ничего не было. Музыканты спрашивали: что нам делать? В конце концов Уоррен просто довел эту запись до конца. В смысле, насколько я мог видеть, никто и не играл толком. Марти немного играл на басу[28], но осторожно, изредка, и кое-что потом было заменено бас-синтезатором. Я помню, как Джим настраивал ударную установку[29] и просто сидел, ничего не играя, потому что песни были такими трепетными. Скажем так: когда Джим не хочет играть, это говорит о многом, потому что он этакая монументальная сила. Думаю, атмосфера была такой, что вряд ли он или кто-либо другой действительно знал, что делать с этой музыкой, которая внезапно обрела новый смысл, и притом настолько разрушительный. Кажется, Джордж[30] немного поиграл на акустической гитаре, слава богу. Фактически эта пластинка осталась в том сыром виде, в каком Уоррен и я записали ее вместе в студии в Овингдине.
Думаю, группе было трудно понять, что с этой музыкой делать. В эти песни нельзя было просто вставить барабанный ритм. Музыка была такой эфемерной и хрупкой. Она существенно изменила свой посыл и приняла форму самой трагедии.
На предыдущем альбоме «Push the Sky Away» большинство песен родились, когда группа играла вместе, просто джемовала. «Skeleton Tree» стала первой пластинкой, созданной иным образом. В комнате были только я и Уоррен.
Да. Я написал ее после смерти Артура в своем кабинете в задней части дома. Это был типичный офис Ника Кейва: большой стол, повсюду заметки и книги, а на стенах приколоты картинки – большое, хаотичное, творческое, самопоглощенное пространство. Именно здесь со мной многое произошло в связи с Артуром, потому что в эту комнату я уходил, чтобы побыть один, сидел на ступеньках заднего крыльца и просто думал и курил. Я написал «Skeleton Tree» там, за маленьким пианино, но после этого не мог вернуться в ту комнату. От мысли о кабинете меня тошнило. Это было похоже на ужасную, отвратительную слабость. Сейчас там пусто. После смерти Артура я больше не пользовался кабинетом. Я просто сижу где-нибудь за столом, на кухне, в спальне или хотя бы на балконе, и занимаюсь своими делами.
Да, мы до сих пор там бываем. Овингдин – ближайший город к Брайтону. Мы записывались в этой студии много лет и делаем это до сих пор. Там хорошее фортепиано. Именно там мы сделали все черновые записи для «Skeleton Tree» и «Ghosteen», а также все саундтреки к фильмам, Уоррен и я сидели там и играли вдвоем. Каждый день я проезжал мимо черной мельницы и скал. А рядом со студией находится церковь Святого Вульфрана, где мы похоронили Артура.
Да. Окна студии выходят на новое поле, купленное церковью под кладбище. Оно называется Дафнис-Филд. Могила Артура стала там второй. Первым было захоронение старого летчика. Могила Артура совсем близко. Ее можно видеть из окна.
Это были очень мрачные времена, но я обнаружил, что такая близость по-своему целительна – просто знать, что он рядом. Я выходил из студии и сидел у его могилы.
В любом случае, разговаривая вчера вечером с Уорреном, я понял, что буквально потерял год жизни. Оказалось, мы записали подряд шесть саундтреков к фильмам в студии в Овингдине с видом на могилу Артура и Дафнис-Филд, просто сидели и сочиняли инструментальную музыку.
Ну да, потому что было чем заняться.
Нет, но я уверен, что большая часть музыки, которую мы создали, была действительно очень красивой. По-настоящему красивой. Уоррен говорит, что мы как будто перегорели, работая над большим количеством киномузыки. После этого мы взяли перерыв в работе над саундтреками на несколько лет. Совсем недавно мы снова начали их писать, это потрясающие вещи – например, музыка к новому фильму Эндрю Доминика «Блондинка»[31] просто не от мира сего! А еще к прекрасному документальному фильму о снежном барсе «La Panthère des Neiges».
