Вера, надежда, резня полностью

Но вернемся к «Skeleton Tree». Как я уже говорил, когда впервые услышал его, я предположил, что некоторые песни были написаны после гибели Артура: возможно, «Jesus Alone», «Girl in Amber», «Distant Sky».

Нет, ни одна из них, но я понимаю, почему ты так подумал. Эльзе Торп[32] приехала в La Frette и спела прекрасную вокальную партию в «Distant Sky», поднявшую песню на совершенно новый уровень. Она очень возвысила эту композицию.

А в «Girl in Amber» я убрал строчку, которая мне не нравилась, и вместо нее вставил другую: «Повернись, завяжи ему шнурки, твоему голубоглазому малышу». Эта строка меняет всю песню, меняет само ее настроение. Ведь эту песню я написал, представляя себе Аниту. Или, может быть, воображаемую версию Аниты – «девушку в янтаре», которая слушает одну и ту же пластинку из прошлого, не в силах уйти от обещаний своей юности. По большей части это была импровизация, но в конце концов она стала чем-то совсем другим. Песня обрела свою истинную героиню – Сьюзи, запертую в грезах об утраченном ребенке.

Это намного больше, чем изменение одной строки.

Да, на самом деле все прочее осталось прежним, даже вокал, кроме той строчки, которую мы вставили позже.

А когда Эндрю Доминик начал снимать вас в студии для «Еще раз с чувством»?

Думаю, несколько месяцев спустя, в начале 2016 года.

В каком-то смысле этот фильм – исследование скорби. Ты выглядишь каким-то чужим, отстраненным.

На самом деле к тому моменту мне стало намного лучше, но думаю, что я словно утратил свободу воли на время. Кажется, именно так и происходит: по сути, нужно, чтобы кто-нибудь говорил тебе, что делать. Вот чем запомнились мне эти съемки. Буквально так и происходило: «Иди, встань на этот крестик на полу и спой эту песню», «Сядь здесь и ответь на эти вопросы», «Сядь в такси и посмотри в окно». Такие вещи.

Честно говоря, я поражен, как ты выдержал съемки. Думаю, тебе просто нужно было отдаться процессу.

Да. Ты поддаешься. Именно так. Как я уже сказал, возможно, создание фильма – это лишь следование указаниям.

Не были ли съемки напряженными из-за твоего душевного состояния, ранимости?

Не знаю. Ну, то есть я обожаю Эндрю, мне нравится, что он делает; он отличный режиссер и мой дорогой друг, честно, один из лучших. Я был очень рад отдаться в его руки, но он утверждает, что на самом деле со мной тогда было довольно трудно работать и я был настроен к нему враждебно. Или не к нему, а к процессу съемок в целом, что вполне может быть. Не знаю. У меня и в лучшие времена не хватало терпения на подобные вещи, а Эндрю может быть, мягко говоря, требовательным человеком. Он не разводит сопли. Но я доверил ему свою семейную ситуацию и поэтому очень волновался, чтобы фильм не выглядел как эксплуатация одной темы.

Да, могу понять, но это красивый, захватывающий фильм.

Не могу заставить себя посмотреть его – как и послушать «Skeleton Tree», – но я верю, что Эндрю снял прекрасное, достойное кино, и я всегда буду перед ним в долгу. Это было необыкновенное проявление любви. Он снял этот фильм в честь Артура. И думаю, что многим это пошло на пользу. В мире действительно нет ничего подобного. Он также много сделал для того, чтобы вернуть мне альбом «Skeleton Tree», в котором есть несколько хороших песен – «I Need You», «Girl in Amber», «Distant Sky», «Skeleton Tree», – но для меня в сердцевине этой записи зияет пустота. Мне не нравится эта пластинка. Она будто проклята. Когда мы прослушивали альбом в La Frette последний раз, мне это показалось чем-то святотатственным. Думаю, фильм Эндрю придал этому альбому необходимый человеческий контекст. Не знаю, возможно, с ним все в порядке, но для меня это какая-то нелепая форма наказания.

«Проклятый», «святотатственный» – это сильные слова.

Да. Наверно, да.

Думал ли ты все это время: «Если буду чем-то занят, я не сойду с ума»?