Слушай, я скажу вот что, поскольку немного устал. Я не знаю, действительно ли поможет кому-то, если говорить подобным образом о страшном. Мне кажется, будто я все понимаю неправильно, что-то упустил. И говорить об этом кажется чем-то унизительным. Но мне нужно сказать это, прежде чем я закончу. В нашей со Сьюзи жизни есть смысл. Я люблю Сьюзи больше, чем когда-либо. И она чувствует ко мне то же самое. Наша любовь часто наполнена радостью, но это не значит, что мы не проливаем слезы. Я не знаю, как мы оказались там, где мы сейчас, потому что, по правде говоря, не знаю, где мы сейчас. Я знаю, что мы никогда полностью не оправимся от смерти сына, да так и не должно быть. Мы отмечены этим навечно, и Сьюзи несет в себе печаль, совсем неглубоко спрятанную под видимой миру красотой, и, возможно, именно это делает Сьюзи такой удивительной и непостижимой.
Мы с ней как никогда раньше придаем значение самым незначительным вещам и получаем от этого огромное утешение. Горе приходит и уходит, но оно нас уже не пугает. Мы можем сорваться, оба или поодиночке, и понимать, что завтра снова встанем на ноги. Я знаю, что в целом я счастлив и жизнь хороша. Я это говорю не просто так или по привычке. Жизнь ведь на самом деле хороша. Люди добры. Я редко вижу в людях зло; скорее, я вижу страдания. Думаю, люди могут совершать как ужасные, так и чудесные поступки, когда осознают собственное бессилие, уязвимость и утрату контроля. И мы со Сьюзи остро осознаем хрупкость не только наших жизней, но и жизни как таковой – ее ценность – и что все это может исчезнуть в один миг. В свете этого знания мы считаем, что благодарность – это простое и необходимое действие. И Артур показал нам это – острую потребность любить жизнь и друг друга, хотя мир бывает жесток. Любовь – важнейший и самый контринтуитивный из всех поступков, это ответственность каждого из нас.
В Откровении есть такие красивые строки: «Се, грядет с облаками, и узрит Его всякое око». Я чувствую, что добро мира должно в определенной мере постигаться через страдание – Бог в облаках, – если понятие добра сколько-нибудь истинно и осязаемо. На самом деле простое счастье редко такое уж простое, чаще всего оно заработано тяжелым трудом, и его цена может быть очень высокой. Как мы со Сьюзи пришли к этой точке, Шон, я не знаю. Я уже говорил, что даже не знаю, что это за странная точка, но мы приближались к ней маленькими шажками через задернутые шторы и бесчисленное количество сигарет, через огромную доброту стольких людей и множество уроков, усвоенных нами на этом пути, – простых, как и все в этом мире.
Я нормально, Шон, работаю над своими керамическими фигурками. Занимаюсь этим каждый день. Это невероятно затягивает. Так интересно изучать искусство с нуля.
Значит, так. Я договорился прийти в мастерскую к Корину Джонсону, моему другу-скульптору, чтобы он научил меня основам керамики, но в тот день, когда я должен был к нему пойти, умерла мама. Я как раз собирался позвонить Корину и все отменить, но Сьюзи, которая во всем видит символы, подумала, что мне все-таки надо сходить туда, как я планировал. Знаешь, ради матери. Сьюзи чувствовала, что мне это будет полезно.
О да. Но в работе с глиной есть что-то очень непосредственное и стихийное, что затягивает, подчиняет и успокаивает. Она меня увлекла. Это было именно то, что нужно в тот момент.
Да, так и есть!
Ну, когда начался карантин, мне приспичило сделать глиняную фигурку в стаффордширском стиле. Не знаю, говорил ли я тебе, но я уже много лет коллекционирую стаффордширские статуэтки. Это керамические скульптуры массового производства, которые пользовались огромной популярностью в Викторианскую эпоху. Обычно они изображают лирические пасторальные или библейские сцены. Их в основном делали для среднего класса, чтобы у тех было что-нибудь красочное, что можно поставить на каминную полку.
Нет, но, когда был школьником, я лепил глиняные фигурки, милые вещицы – до того, как меня «испортил», по маминым словам, художественный колледж. Маме нравились мои скульптурки, она расставляла их по всей гостиной.
