Мексиканский крестьянин с мертвым петухом, клоун с аккордеоном, русалка, пьяный сатир, мальчик верхом на льве, группа плачущих женщин – все в таком духе.
Никогда об этом не думал, но теперь, когда ты упомянул, – пожалуй, да. Еще в школе я понял, что довольно хорошо управляюсь с глиной, есть у меня к ней какая-то предрасположенность. Поэтому, взглянув на одну или две простейшие стаффордширские статуэтки из моей коллекции, я подумал, что мог бы сам сделать такую. Они выглядели наивными и простыми – и выполнимыми.
Я позвонил Корину и спросил, умеет ли он делать керамические фигурки и не поможет ли мне сделать одну. У него есть мастерская в Камбервелле, и он очень любезно взял меня под свою опеку и всему научил.
Что ж, первая попытка ожидаемо вышла ужасной. Я попробовал слепить святого, кипящего в масле, и чтобы эта фигурка одновременно служила подсвечником, хотя, честно говоря, это было не то, чего мне хотелось. Однако я просто влюбился в свойства глины. Вдавливая пальцы в этот первозданный материал, я погружался в какой-то транс, уносился куда-то далеко – частично в детство, частично прямо в космос. Я почувствовал, что нашел выразительное средство, которое говорит со мной по-настоящему. И дарит освобождение, исцеление.
Думаю, главным образом дело в том, что я создавал некий физический объект, который мог взять в руки, мог смотреть на него и который в итоге от меня отделился. Удивительно, но все эти годы меня преследовало ощущение некоего незавершенного дела.
Я об этом не думал, но, пожалуй, так оно и есть. Как будто снова туда вернулся. Когда начал лепить из глины, я знал, что могу создать нечто убедительное, что у меня в этом есть навыки. Хотя первые статуэтки совсем не получились, вскоре я обрел уверенность. Я очень хорошо ладил с этим материалом, а Корин – блестящий скульптор, работающий в основном с камнем, – оказался отличным учителем.
Да, эффект терапевтический, но, как оказалось, и очень конфликтный.
Моя вовлеченность в этот процесс стала весьма глубокой, и самым неожиданным образом. Когда я работаю над фигурками, мои сны становятся ярче и чувственней: мои руки месят глину, все состоит из глины, все превращается в глину, весь мир состоит из глины! Бывают просто лихорадочные ночи, а утром я просыпаюсь, возвращаюсь в мастерскую в странном состоянии и работаю до самозабвения.
Что ж, это занятие само по себе чрезвычайно затягивает и приводит к радикальному сжатию времени, как и всякая работа, когда ты находишь свой ритм. Я выходил из мастерской утомленный, шел домой, пытался заснуть, и сны начинались снова.
Да, уже год я работаю довольно стабильно: четыре дня в неделю, с утра до вечера. Сейчас проект разросся сверх всяких ожиданий.
Да? Иногда мне, пожалуй, и вправду трудно ввести ситуацию в рамки, но у меня получается все лучше. Я больше не считаю эти маниакальные приступы энтузиазма силой или достоинством.
Да! Раньше я думал, что это признак моего гребаного бессмертного гения или что-то в этом роде, что все и всегда должно быть подчинено работе и что урон моим личным отношениям – это часть необходимой и героической жертвы, которую должен принести художник, чтобы достичь истинного величия.
Да, но со временем понимаешь, что это просто ерунда. На самом деле ты многое узнаешь: что хаос не является необходимым условием для успешного творчества; что детская коляска в прихожей – такой же источник вдохновения, как и что-либо другое; что наркотический угар не обязательно делает тебя лучше как художника. Сейчас та навязчивая мания времен юности меня, скорее, смущает. Тем не менее я все еще подвержен некоторым порывам.
