— Ты думаешь, Господин Теней тебя отпустит? Разве ты не удобен ему? Разве в мирах закончились вампиры, которых ты можешь прикончить?
Раэл дернулся.
— Верни мне души, тварь. Женевьев и ребенка!
— А про свою уже не думаешь?
— Они страдают, — тихо ответил король, крепче прижимая к себе Малевин. Как когда-то давно он стоял вот также в обнимку с женой, один против всего мира, всего злого в мире, воплощенного в Паучихе…
И снова заскрипел за спиной голос:
— У меня их нет, племянничек. И никогда не было. Все эти годы ты шел по ложному следу.
Раэл крикнул. Так громко, что зазвенели стекла в окнах.
— Так где же они?
Он метнулся за спину Малевин, резко, быстро… Она, потерявшая опору, чуть не упала, обернулась, чтобы обнаружить за спиной рычащий комок, сплетенный из двух тел, изгибавшихся под немыслимыми углами. Понять где чьи руки или ноги, или головы было почти невозможно.
Раэл зарычал, вдруг почернел, увеличился в размерах, потерял человеческую форму, да любую форму вообще. Еще один фрагмент врезался в память — лицо мужчины, почти погребенного маслянистой черной массой в которую превратился Раэл. Он улыбался глядя Малевин в глаза.
— Зачем ты пришел, — прохрипел Раэл, отрастив для этой цели грубое подобие головы.
— Я хочу заслужить прощение…
— Странный способ, — сказал Раэл, и должно быть на секунду отвлекся, не заметил, как из-под одного из его щупалец, или ложноножек, сложно было подобрать этому точное название, выпросталась рука его дяди.
Малевин увидела в руке его песочные часы. Вампир бросил их ей под ноги, и они разбились.
Прода от 31.01.2020, 07:08
Потом была темнота. Тишина, вернее, отсутствие звуков, даже шума крови в ушах, даже дыхания. Малевин не чувствовала ничего, ни рук, ни ног, но что-то влекло ее вперед. Можно было сказать, что с ней происходило нечто противоположное тому моменту, когда Тень извлек из нее душу. Тогда при ней было тело, и даже создание, испуганное, отчаявшееся, но ясное. Теперь не было тела, но сознание будто обволокло теплом и спокойствием. Затем ей показалось, будто бы движение прекратилось.
У нее появилось тело. И кто-то сказал губами Малевин:
— Пока мужчины воюют, женщины могут попробовать договориться, разве нет?
Прояснилось зрение.
Комната без окон, без источников света, но Малевин увидела все ярко и четко. Женщину невообразимо прекрасную, невообразимо холодную, одетую в расшитое паучками платье. Паучиха?
И эта злобная красавица сказала.
— Нет, госпожа. Мы договоримся. У тебя есть Тень. И я хочу себе рыцаря. Самого лучшего.
И снова губы Малевин зашевелились сами, без ее участия.
— Зачем он тебе? Столькие из твоих слуг, и просто из людей, не способных отличить тьму от света готовы лежать у твоих ног. Почему он?
— Он сопротивляется. Они — ссылаются на мою милость, выторговывая что-то для себя.
— Ты знаешь основу основ всех миров, милая. Свобода выбора. Ни одно свое дитя я не отдам тебе добровольно.
— Сам он моим не станет.
— Значит так тому и быть.
— Когда-нибудь мы сразимся, и я займу твое место.
— Ты сделала свой выбор. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы он принес в миры как можно меньше боли.
Паучиха встала.
— Мне еще никто так не противился. Я была с ним разной — и жестокой, и доброй, и загадочно, и дружелюбной, и милосердной. Ни одна из моих масок не прельстила его! Да что с ним не так?!
— Таких людей много, моя дорогая. Просто прежде ты не обращала на них внимания. Такие казались тебе пылью под ногами. Быть может ты взрослеешь? Учишься любить?
Паучиха отвернулась.
— Любовь… что это? Скажи… ты любишь меня?
Малевин почувствовала, что в горле пересохло. И снова губы зашевелились сами:
— Я люблю всех своих детей. И тех, кто радует меня… И тех, кто причиняет боль. Последних, может быть, даже сильнее.
— Зачем? — Тихо спросила Паучиха.
— Потому что они и сами-то себя не любят, и другим не дают. Значит кто-то должен любить их вдвойне.
— Это бессмысленно.
— Вероятно ты права. Но кто сказал, что во всем должен быть смысл? Когда я создавала миры, во мне было слишком много любви. Мне нужны были те, кто сможет ее получить.
— Теперь, — усмехнулась Паучиха, оборачиваясь, — ты переменила мнение? Глядя, как твои дети и разрушают свои обиталища, и убивают друг друга?
— Нет, — вздохнуло тело Малевин. — Я поняла, что моей любви недостаточно. Они сами должны научиться друг друга любить.
— Значит ты признаешь свою ошибку? — Злорадно спросила Паучиха.
— А разве я ошиблась? Я лишь получила не тот результат, которого хотела. Но я не могу назвать содеянное ошибкой, милая. Попробуй и ты поступить так же.
Паучиха усмехнулась, снова села напротив.
— Ты хочешь сказать, что могла бы простить меня?
— Я тебя давно простила. Дело за тобой.
— Просить тебя, о Светлая Госпожа? Такую вот всемогущую, и безупречную, не делающую ошибок?
Тело рассмеялась.
— Нет, нет! Простить саму себя! Простить себя за то, что ты сделала с собой и другими. Пока ты этого не сделаешь, все мои слова — пустая шелуха.
— Ты думаешь, мне станет легче?
— Я разве о легкости говорю?
«А Раэл, — подумала Малевин. — Ему-то за что себя прощать?»
