Так мыслилось и на этот раз. Жёлтые окна мерно горели в черноте дворового провала, лиловая полоса прочерчивала край низкого неба, а пламя свечи на столе непрестанно билось и извивалось, хотя сквозняка не было. Бальзам заскользил по пищеводу, распространяя вокруг вожделенное тепло. Мягко ударило в висках, мысли на секунду замерли где-то на полпути, и вместе с тем неожиданно, словно бы на краю слышимого, возник неясный, едва определимый звон. Это был не колокольчик и не стаканное дребезжание; звон казался ритмичным, будто бы наигрывал мелодию, отдававшуюся до самого низа живота и жившую одновременно и в крови, и во всей вселенной. Звук шёл сам из себя, заполняя каждый промежуток между атомами, вращая электроны вокруг ядра и галактики вокруг центра. Звон нарастал, мелодия охватывала уже всё пространство, время принялось сворачиваться, повинуясь её движению, как вдруг судорога прошла по низу спины, отдалась в левой ноге, и…
Георгий порывисто выгнулся, чуть не саданувшись головой о спинку кровати. Огни были давно потушены, он лежал под одеялом в собственной постели, совершенно не представляя, как и когда добрался до неё, разделся, выключил лампу. Голова плыла, тело еле ощущалось, словно налитое свинцом. Георгий намерился взглянуть, который час, повернулся на другой бок, но до будильника уже не дотянулся, снова провалившись в необоримую бездонную дрёму.
Колокольчик возник опять. Точнее, был это не колокольчик, а какой-то совершенно незнакомый и нелогичный инструмент. Из деревянного, почти в локоть длиной, пенала торчали в обе стороны подобия выдвинутых складных антенн, только много шире и заметно сплющенных. На концах этих металлических усов, каждый в полметра, имелись деревянные же набалдашники. И сами навершия, и середина – всё это было полым и резонировало. Звук рождался от лёгких ударов по металлу молоточком, вроде закрученного спиралью гвоздя с билом вместо шляпки, отдаваясь в пустотах дерева глубоким и волнующим голосом, определить который не выходило. Играл на диковинном инструменте сам Георгий, держа его за центральный резонатор, на котором существовал для того отдельный полированный наплыв. Удары ближе к набалдашникам давали тон выше и прозрачнее, к центру – гуще; стыки металлических коленец служили подобием ладов. Мелодия была приятной, но совершенно незнакомой, хотя через ничтожное время казалось, что слышал её уже сотни раз, чуть ли ни с детства. Она жила и в диких воинственных плясках, и в рождественской колыбельной, и в древних гимнах, и в избитых припевках из радио. И под её звуки стали разворачиваться какие-то сперва смутные, но всё более и более различимые картины: ступени наверх, асфальтовые дорожки, невысокие, но крепкие своды, арка посредине и густой, промозглый туман, стелящийся по земле, не выше чем до второго-третьего этажа… Нет, не туман, а душный вечер, выгнутые крыши, глухие стены проулков и чад от жаровен…
Потом было ещё что-то, но вспомнить уже не получилось. Когда будильник разорвал гущу вязкого утреннего сна, весь остаток из последней его части улетучился, лишь только в полуоткрытых глазах сфокусировался оконный прямоугольник. Хоть день выдался и неприсутственный, шевелиться следовало: встречи и всякие прочие дела ждали во множестве.
Георгий с неслышным стенанием выбрался из-под одеяла, встал и, пошатываясь, направился в сторону уборной. Струя воды из крана с силой шибанула по ладоням, картинка в зеркале стала чётче и яснее… Дурацкий экий сон… Что же он мог значить, да и значил ли вообще хоть что-то? Поди знай… И как же зовут эту деревяху с выдвижными усами?
– Как зовут деревяху с усами, я вам, Георгий Игоревич, и не подскажу, – грузный господин в стираной рубашке и толстой кофте вновь обратил к собеседнику косящие глаза. – Не подскажу названия. Что-то такое, кажется, попадалось, но не подскажу… Вадика нужно спросить, Вадима Борисовича… Он, по-моему, описывал… Хотя… Или нет.
Манера общения у великого музыковеда была специальной, равно как и антураж. На стенах и шкафах помещались старые фотографии, варганы, гуцульская шапка с пером и диплом за место в фольклорном фестивале. Диплом прославлял не лично профессора и не научный сектор, в котором висел, но совершенно посторонний коллектив народной песни «Могутнiй дрюк». Что делал здесь этот документ, оставалось загадкой.
Фольклористов на работе выдалось негусто. Если сказать честно, то кроме самого завсектором имелась ещё несчастного вида секретарша и странный господин с вихром на темени. Как впоследствии выяснилось, господин был не учёным, а исполнителем Бетховена на гармошке, приехавшим из Вологды. Остальные сотрудники пребывали невесть где.
– Откуда ж я знаю, где они? – удивлённо откликнулся на вопрос заведующий. Но, подумав, предположил:
– В научном поиске…
Плоды научного поиска густо заполняли полки, шкафы и тумбы столов в кабинете. Бумажные папки покрывал исполинский слой пыли; часть из них помещалась на стуле близ окна и, по смутному георгиевому подозрению, служила удобству сидящих. Заведующий же на кавардак в секторе взирал философски.